Она оглянулась. В глазах — даже не боль, вселенская тоска. Бедная, бедная моя девочка, поверь мне. Зачем ты веришь этой дряни?
Но говорить он уже не мог — язык снова не повиновался ему. Пытался объяснить все взглядом. Но Маринка не поняла. Сказала отрешенно:
— Все так. Мне твои глаза все рассказали.
Он остался один. Змея в человеческом обличье не считается. Его девочки ушли. И теперь неважно, когда он изгонит змею — минутой ли раньше, минутой позже. Девочек это не вернет…
Остаться с Генкой не удалось. Выгнал. Но Оленька не переживала — не очень-то и хотелось. Нужен он ей, как слону пуанты. Она отомстила, это главное. А жить с ним и не собиралась — ей и с мамочкой неплохо, в малиннике. Вот родит — совсем хорошо будет. Восстановится, клиенты вернутся. А то из-за брюха почти все разбежались. Остались только те, для кого ее выпирающее пузо изюминкой стало, дополнительным фетишем. Еще бы — не каждый день удается трахнуть беременную школьницу.
На чете Кеба можно было поставить большой, жирный крест. Нет больше четы. Кеба один, Маринка одна. Вернее, вдвоем с соплёй. Так будет справедливо: Оленьке одной предстоит ребенка поднимать, вот и Маринка пусть-ка одна со своей управляется.
Напоследок нужно еще одну пакость сделать, и можно будет забыть о предателях с чистой совестью.
Со скорбным лицом Оленька предстала перед Генкиными родителями. Поплакалась в жилетку: подлый ваш сыночек второй раз жизнь испортил. Дескать, нашел ее Геночка, совратил, любовницей сделал — целый год Оленька его ублажала-ублажала, исключительно из неземной своей любви. Все надеялась, что когда-нибудь он поймет, что до сих пор Оленьку любит. А он обрюхатил, гад, обещал жениться, а сам снова обманул.
У Ирины Станиславовны слезы в глазах: поверила, дура старая. Любимой невесткой назвала. Маринку-де никогда настоящей снохой не считала, только Оленьку в этой роли видела.
С того дня стали вроде как родней. То Оленька к Кебам-старшим (не слишком навязчиво, для 'галочки'), то они с ответным визитом (еще реже, и непременно с предварительным звонком). Пусть не прибыльно, не особо приятно, но и не шибко хлопотно. Зато предателям еще одно наказание лишним не будет.
***
Идти было некуда, разве что к родителям. К счастью, брат Миша давно уже жил отдельно, со своей семьей. В трехкомнатной родительской квартире им со Светкой будет еще просторнее, чем дома. Тем более что дома у них больше нет… Так что выбирать не приходилось.
Отец настаивал, что Марина должна отсудить у Кебы квартиру:
— Ты там прописана, прожила шесть лет, родила его дочь. Там две трети твоих! Он должен ответить за измену!
Он, может, и должен. Но что начнется, если все друг другу будут мстить? Ольга уже отомстила.
Марине было больно. Но вместе с тем она словно наслаждалась своими страданиями. Как будто получила по заслугам.
Наверное, все так и должно было завершиться. С предательства началось, предательством кончилось. Арифметика подлости, самые азы. Что посеешь, то и жать придется. А кто сеет ветер — обычно жнет бурю.
Всё встало на свои места, так, как и было изначально. Тогда почему так больно? Как он мог предать? А главное — с кем?!! С Конаковой, с этим ненасытным монстром. Мало ли баб вокруг — почему именно с Ольгой?!!
Можно подумать, ей было бы легче, если бы сейчас от ее мужа была беременна посторонняя женщина, а не Ольга. Бред. Точно так же страдала бы.
Нет, не будет она ему мстить. И Ольге не будет. Бороться с беременной женщиной, даже если это Ольга — низость. Нет, не будет Марина мстить. Пусть себе живут…
Но Кеба почему-то не оставлял ее в покое. Казалось бы — у тебя есть Ольга, успокойся! Так нет. Звонил без конца, приезжал, вылавливал их со Светкой на детской площадке. Марина держала оборону, изображала из себя чего-то. Утверждала, что сумеет прожить без него. А ночью рыдала в подушку, чтобы Светка не испугалась ее слез.
Кеба не сдавался:
— Прости! Вернись!
— Нет. Все кончено. Не приходи, не звони. Нет меня, умерла. И ты умер. Есть другой Кеба, тот, который был еще до нашего знакомства. Ненасытный, неразборчивый кобель. Мой Гена умер.
— Я живой, Маринка! Дурак — да, но живой. Все было не так. Я хотел тебе рассказать…
— Какая разница, кто рассказал: ты, она. Ты изменил — этим все сказано. Ты изменял, а мне говорил про работу. С ней спал, а на меня сил не хватало. Я, дура, верила: как же, на работе мужик надрывается.
— Да нет же, все было не так! Ничего не было! Почти ничего.
— А брюхо ей ветром надуло? — горько усмехнулась Марина. — Не надо оправдываться. Что есть — то есть. Она беременна, это факт…
— Не уверен, что от меня. Она…
Его нелепое оправдание взбесило ее:
— Уж лучше бы ты был уверен, что не от тебя! Хватит, Гена. Натворил дел — умей ответить.
Светка мирно копалась в песочнице, с радостной улыбкой поглядывая в сторону родителей. Не догадывалась, глупышка, что папа к ним не вернется. Вернее, это они к нему не вернутся. Некуда возвращаться — это теперь чужой дом.
