При Светке они не ссорятся. Но и нормально не разговаривают. Не о чем им нормально разговаривать. Вот и получается: 'Привет' — 'Привет'. Наверное, ему уже давно наплевать на Марину. Да и зачем она ему, если у него есть Оленька? Или не Оленька — еще кто-нибудь. Он теперь не пропадет, он парень ушлый, до женского племени охочий. Если б Марина его сразу простила — была бы надежда, что Оленька ему хорошим уроком стала. Но беда в том, что простить его она не могла не только тогда, но и сейчас. Чтоб за два с лишним года у Кебы никто не появился? Утопия. Пусть не одна, постоянная любовница, но уж разовых-то через него наверняка целая вереница прошла. Получается, Марина вроде как сама его другим бабам на растерзание отдала.
А она все одна и одна. И проклятый новый год на носу, когда одиночество чувствуется еще острее, чем обычно…
В последний момент от одиночества спас Шурик. Марина уже давно не ждала от судьбы подарков, а тут вдруг появилась возможность скоротать праздник вдвоем с другом. Жалко только, что он снова поругался с женой. Та с психу уехала встречать новый год в Турцию.
Но одним сюрпризом судьба не отделалась — за столиком ресторана уже ждала Люся. И не одна. Как же Марина сразу не догадалась, что Люськина Турция — всего лишь их общая уловка?
В глазах Чернышева отражалось бесконечное удивление. Ясно, он такой же пострадавший. Его тоже поставили перед фактом, не спросив его мнения. Шурик оказался предателем.
Новый год был бесповоротно испорчен.
А Чернышев изменился. Еще бы — целая вечность прошла. Марина видела его еще студентом. Теперь перед нею сидел взрослый мужчина, состоявшийся человек.
Валерий был сдержан, но предупредителен. Никто ничего не выяснял. Пили, ели, танцевали. Никаких ' а помнишь' или 'почему'. Просто встретились старые знакомые. Хоть и старые, но знакомы были весьма поверхностно, а потому не слишком-то обрадовались нежданной встрече.
Лишь под самое утро, провожая Марину к дому, уже попрощавшись, Чернышев не сдержался, оглянулся:
— И все-таки: почему?
Ну зачем? Ведь было так хорошо: никто никому ничего не должен, каждый сам по себе. Зачем?
А кроме того, она банально устала. Целую ночь на ногах, в новых неудобных туфлях. Хотелось добраться, наконец, до теплой постели. Поцеловать сопящую Светку и спать, спать, спать. Кому нужны выяснения отношений теперь, спустя тысячу лет после разрыва?
— Вряд ли ты поймешь. Тогда не понял, теперь тем более не поймешь. Не надо ничего выяснять. Я ужасно хочу спать…
Объясняться все-таки пришлось. Не в тот вечер — так на следующий, какая разница?
Марина оказалась права — он ничего не понял. Для Чернышева фраза 'Ты должна приехать' вовсе не выглядела такой ужасной, как для нее. И свое молчание в ответ на ее он так же считал вполне логичным и оправданным.
Она и не надеялась, что он поймет. Даже настаивать не стала. В самом деле — какая теперь разница? То, что казалось важным тогда, сейчас нисколько ее не волновало. И сам Чернышев не волновал. Зря Русниченко их свел. Зря.
Валера ничего не понял. Но и в покое не оставлял. Встречал с работы, отвозил домой, если только Марина не соглашалась провести время вместе, что случалось нечасто. Дарил цветы, говорил какие-то слова. Целовал. На поцелуи Марина не отвечала, но из объятий не вырывалась: истосковалась по мужским рукам. Но не те были руки, не те губы…
Удовольствия свидания с Чернышевым не приносили. А родители не скрывали радости: у дочки появился ухажер, вполне респектабельный молодой человек. И Шурик без конца лил воду на Валеркину мельницу: дескать, тебе с ним надежно будет, как у Бога за пазухой.
Сам Чернышев был терпелив и предельно учтив. Словами не бросался: один раз признался в любви, и больше этого не повторял, за что Марина была ему чрезвычайно благодарна: она бы попросту не выдержала, если бы он стал мучить ее этими словами.
Капля камень точит. Может быть, так правильнее, когда один любит, а второй позволяет себя любить? Любить должен мужчина. А женщина… Это про нее придумали: 'Стерпится — слюбится'. Все правильно. К чему хорошему привела ее безумная любовь? От страсти натворила глупостей, теперь платить приходится сполна. Ладно бы она сама — Марина потерпит. А Светке-то за что без отца жить? Воскресный папа — это не отец, ходячая игрушка.
И ведь даже на судьбу пенять нельзя: сама виновата, только сама. Какое право она имеет оправдывать себя Ольгиной распущенностью? Мол, та такая-сякая, Кебы не заслуживала. Заслуживала или нет — не Маринкиного ума дело. Она влезла, она все разрушила. Знала ведь, что у них скоро свадьба. За то и плачет теперь, что на чужое позарилась. Да и чем она сама лучше Оленьки?! Та к женатому Бубнову в подъезде полезла, Маринка — к жениху подруги в спортзале. Большая разница. А расплачивается ни в чем не повинное дитя. Дитя страсти и порока. Потому что все они порочны: и Оленька, и Маринка, и уж, конечно же, Кеба. Все трое предатели и подлецы.
А с Чернышевым было пусть безрадостно, зато спокойно. Валерка надежный. Не то что Кеба.
***
