Что верно, то верно: одна проруха часто тянет за собой другую. Не успел Костричкин еще забыть про осечку с кудлатым, как на третий день к нему вбежал побледневший Глеб Романович и, кособоча рот пуще обычного, огорошил:
— Беда, Макарыч, чуть сердце не разорвалось… Убери это к богу в рай… — И он вытащил из кармана халата флакон липовой «Орхидеи».
Костричкин тут же схватил флакон, пряча его в ящик стола, сердито буркнул:
— Ведь просил тебя, чтоб не всех подряд брызгал, а выбирал простаков верных…
— Да разве на лбу написано, кто он такой, — сказал Глеб Романович, преданно тараща на заведующего черные глаза, в которых всегда устойчиво жила тоска. — Я вот бьюсь об заклад, что ты и сам выбрал бы этого мужичка. С виду такой невзрачный, одет совсем просто, ну в лучшем случае за табельщика его можно принять. А вот, глядишь ты, сразу все унюхал. Едва я из злополучного флакона, будь он проклят, брызнул ему на лицо, как он потянул носом воздух и вежливо так спрашивает: «А чем это вы, любезный, меня освежаете, дозвольте узнать?» Ну, тут у меня и ноги подкосились, все, думаю, влипли мы с Макарычем. Да еще пот предательски выдает, чувствую, рубашка к спине прилипла и теплые ручейки по вискам текут…
— А мастера-то хоть не заметили? — с открытой тревогой спросил Костричкин, принимаясь набивать табаком трубку.
— В том-то и беда… — с опаской поглядывая на дверь, зашептал Глеб Романович. — Это как раз меня и доконало, когда я увидел, что Нина Сергеевна тянет голову в мою сторону, навострила уши, а Воронцова с удивлением выкатила свои гляделки… Даже Петр Потапыч, проглоти его леший, перестал стрекотать машинкой и начал прислушиваться, что за спор у нас с табельщиком…
— Я этого старого грача, кажется, вытурю все-таки на пенсию! — загорячился вдруг Костричкин и хлопнул сердито ладонями по подлокотникам. — Вечно он свой нос сует куда не надо.
— Его не так-то просто… вытурить, — заметил Глеб Романович, снова кособоча рот.
— Это почему же так? — удивился Костричкин и даже перестал набивать трубку.
— У него дружок фронтовой в комбинате сидит. Разве ты не знаешь?.. Потапыч его от смерти спас, полуживого на себе из боя вынес. Так что со стариком, Макарыч, поосмотрительней надо быть.
Костричкин в досаде почесал виски, вздыхая, сказал упавшим голосом:
— Честно признаться, ты меня не порадовал. Выходит, у нас подсадная утка крякает и все, что делается в коллективе, заведомо знают в комбинате. Вот это для меня новость!.. А где ж ты раньше был, что до сих пор молчал?
— Да как-то запамятовал, вроде разговора об этом не заходило, — ответил Глеб Романович, переступая с ноги на ногу и угодливо заглядывая в глаза Костричкина.
— Память у тебя дырявая, а еще жениться собираешься. Гляди, жену с любовницей не перепутай, — ухмыльнулся Костричкин, но тут же спохватился, что тем самым может озлить верного напарника, скорее поправился: — Я пошутил, как ты понимаешь, хотя нам с тобой сейчас не до шуток. Ты-то уверен, что этот табельщик не подался напрямки, скажем, в ОБХСС? Может статься, пока мы тут судим-рядим, прикатят оттуда субчики и накроют нас с поличным.
Глеб Романович, как все старые холостяки, был на редкость осторожный, мнительный и трусливый. Услышав устрашающее для него слово «ОБХСС», он так разволновался, что не мог уже трезво ни думать, ни говорить, а только все сутулился и на глазах становился меньше ростом.
— Ну как, по-твоему, пошел этот табельщик на нас доносить? — спросил Костричкин, заметив растерянность Глеба Романовича.
— А кто его знает… — обреченно пожал тот плечами.
Костричкин, у которого на сей счет уже был готов план, с минуту помолчал, раскуривая трубку, потом поднялся с кресла, прошелся по кабинету — два шага туда, два шага обратно, резко повернул лицо к Глебу Романовичу и стал толковать, как им лучше выйти сухими из воды. Если мастера успели все заметить, рассуждал он, то завтра об этом будут знать и в комбинате: подсадная утка подаст туда сигнал. Стало быть, ни к чему теперь кота в мешке таить, а надо вести дело в открытую и по горячим следам.
— Это как же так?.. — часто заморгал глазами Глеб Романович.
— Очень просто, будем срочно искать виноватого. Ведь и дураку ясно, что кто-то из наших перелил одеколон.
— Выходит, мы сами себя будем искать?.. — оторопел Глеб Романович, до которого не сразу дошла затея заведующего.
— Об этом ты и во сне не вспоминай, понял? — раздраженно посоветовал ему Костричкин. — Не вздумай на собрании такое ляпнуть! Твое дело удивляться, разводить руками… И во всем поддерживать меня, ну ту самую линию, которую я буду вести. Ясно?.. А еще я тебя попрошу, предложи на собрании в дружинники Катю Воронцову… Смотри, не забудь!..
