– Батя, нас ждали, – без обиняков вывалил он Зайцеву. – Все прошло тихо и по-семейному. Ноль, Иваныч и Ястреб – двухсотые. Короче. Не буду грузить, по выучке и документам – ребятки из армейской разведки работали, кулаки и ножи, никакого шума. Мы все тела пока прикопали в сугробах, там разберемся. Глобус потрындюхал за дорогой сюда зыркать, благо она одна. Просил, чтобы вы радейку держали включенной. А мы с Очкариком схоронимся рядышком, шорох услышим – начнем кипеш, но связь тоже работает, командуйте, коли приспичит.
И вновь исчез, будто его и не было.
Все молча застыли, хмуро переглядываясь.
– Ну что, двинемся, помолясь? – вздохнул Зайцев, прошептал что-то похожее на молитву обветренными на морозе губами и первым открыл примерзшую к забору калитку.
Несмотря на внешне запущенный вид и отсутствие на снегу следов, ведущих к дому, внутри оказалось весьма жарко. Если бы покойный Суслов был вместе с ними, то вспомнил бы и шкаф у входа, и удочки на нем, и даже скатерть с уже давно заплесневевшей кастрюлькой была там же.
Но сейчас дом пустовал. Лишь на столе в подсвечнике светил огарок свечи. А рядом лежал листок бумаги с аккуратным текстом, написанным от руки. Зайцев осторожно оглядел все вокруг, но, не заметив ничего подозрительного, взял письмо и почти сразу протянул Стругацкому:
– Это вам.
Текст явно писали второпях, на каком-то клочке, но почерк был знаком до боли.
Борис Натанович молча передал письмо Спикеру. Тот пробежался по тексту и протянул Зайцеву. В этот момент у него в кармане затрещала рация.
– Батя, это Глобус, – прошипел динамик, – тут к нам гости. Тройка «бэх», шесть «крокодилов» и «шишиг» аж пятнадцать штук.
– Далеко?
– Да километров десять от меня, только-только нарисовались.
– Принял, Глобус. Ты свое дело сделал. Дуй к ребятам и сидите не высовываясь, как мыши. Мы сами разберемся. Отбой.
– Принял тебя, Батя.
Убрав рацию, Зайцев присел на корточки перед Директором, развязал шарф и стал расстегивать комбинезон на нем.
– Осилим?
Мальчик кивнул и высунул ноги из штанин, оставшись в миниатюрной, явно ручной пошивки «мабуте» типа «Арктика». Сняв перчатки, генерал и Спикер взяли за руки мальчика с двух сторон.
– Бегите в подвал и отправляйтесь к брату, мы очень скоро присоединимся к вам, – озвучил Спикер. – Самое важное – что бы ни случилось, что бы ни происходило там, где окажетесь, нужно закрыть дверь. Запомните крепко-накрепко и повторяйте себе все время: закрыть дверь! Иначе мы не сможем прийти на помощь. И кто знает, во что все это перерастет дальше.
Стругацкий стоял, хмуро, сжав губы глядя на троицу и явно намереваясь возразить, но Спикер опередил:
– Вы здесь ничем не поможете, только помешаете, а там, – кивнул он головой на подвал, – сейчас решается судьба человечества. И во многом она именно в ваших руках. А теперь скорее вниз и в кабину, иначе… ну вы помните, что случилось в электричке.
Тот кивнул и поспешил в большую комнату, где был распахнут широкий лаз. Спустившись, Стругацкий не увидел привычных банок с соленьями, мешков картошки и старых велосипедов. Это был очень чистый, сухой подвал с ровным земляным полом и высоким потолком. Единственным предметом была громада старой коробки «ЗИС-Москва», белевшая в другом конце от входа.
Уже закрывая дверцу, он почувствовал себя оказавшимся в эпицентре тайфуна. Буквально взлетев в воздух, из последних сил схватился за внутреннюю ручку и потянул на себя, после чего рухнул на пол. В ушах звенело слово «Спать».
Встряхнув головой, он поднялся.
Входная дверь внезапно открылась. Братья выглянули в коридор. Словно на эшафот, медленно и с оттяжкой ступая по скрипящим половицам, мимо них прошел отец.
С его шинели сыпались хлопья не успевшего растаять снега. Бобка взглянул на побледневшее лицо брата и подавил желание броситься отцу в объятья. Молчание становилось все тягостнее.
Выйдя из своей комнаты с вещмешком за плечами, он так же медленно подошел к детям. Взял стоящий рядом рассохшийся фанерный стул и тяжело опустился на него. Долго сидел, глядя в пол. Затем вытер лицо рукой и поднял глаза на старшего сына.
