Я бросаю сумку на галошницу. Вот я и дома. Отвыкшему глазу квартира кажется страшней обычного. Боже, где я живу. Страсть. Пол ободран, грязен, щели в палец толщиной... мерзкого вида обои засалены... на маслянокрасочное покрытие дверей страшно глядеть... стены кривые... потолок кривой... карниз ужасен... радиатор батареи облуплен... бррр. И Ленка, присланная для усугубления беспорядка, внешним видом не контрастирует... От нее в плане уборки толку, как от Лютика. Макароны я умею сама варить... Хотя как ни мой, дворцовый паркет не намоешь...
-- Откуда у меня еда, - говорю я. - Я не держу...
-- Устала? - спрашивает Ленка. Что говорить, когда говорить нечего... Ленка, в отличие от блистательного мужа, не умеет толковать о пустом месте.
-- Конечно, устала, - говорю я.
Евгений откланивается и, окрыленный, с видимой радостью от окончания миссии, исчезает. Ленка смотрит с завистью на хлопнувшую дверь. Ей тоже хочется на все четыре стороны. Но в семье она вечный подневольный страдалец. Скомандовали: надо, у сестры несчастье, надо чуткость проявить... Проявлять чуткость ей сильно поперек, и она не знает, как - но раз сказали...
-- Ты похудела, - говорит она робко.
-- Странно, - отвечаю я. - Я пирожные ела тарелками.
Ленка оживляется. Видно, что ей завидно. Она бы с удовольствием ела пирожные тарелками. Она не может себе такого позволить, имея двоих детей и духовно развитого мужа, но тема ей близка и интересна. Мне становится стыдно: хромого по ноге... Нашла чем хвастаться... Ленка открывает рот, чтобы спросить про пирожные, но вспоминает сестрино несчастье и молча тоскливо вздыхает.
-- Я в шкафу посмотрела, - говорит она. - Хотела что-нибудь черное приготовить. Ничего не нашла...
-- Вот еще, зачем мне черное, - говорю я.
-- Ну траур, - говорит Ленка непонимающе.
С ума сошла, право слово. Я не носила траур даже по бабушке. По вырастившей меня бабушке! Заметим в скобках, нечего было... И не носят траур по работодателю, не принято.
-- Какой траур, - говорю я раздраженно. - И не надо лазить в мой шкаф. Мало ли какие я скелеты прячу. Я, по-моему, в ничьи шкафы не лазаю.
Ленка смотрит покорными глазами и молчит. Не то, чтобы я угнетала ее в детстве, но она рефлекторно помнит, что я старше и умнее, и не возражает.
-- Ладно, - говорит она, пожав плечами.
Во избежание споров на тему, она удаляется в кухню. Разогревать макароны. Нашла работу... Пока я расстегиваю молнию, звонит телефон. Я вздрагиваю. Не могут оставить в покое... Сегодня объявлена погоня на меня... Будут говорить неприятности, или мама, или Георгий Александрович, или кто-нибудь сторонний... Не будь Ленки, не взяла бы трубку. Не желает разговаривать человек, охваченный горем... Ленка только лишний свидетель неохваченности... Брезгливо, как дохлую лягушку, я поднимаю трубку. Слава богу, это Вера. Я уже рада Вере. Я просто неожиданно счастлива, что она позвонила.
-- Нинка! - весело кричит Вера с другого конца провода. - Ты дома? Все в порядке? А то сдали на руки непонятно кому! Я беспокоюсь... Кто это был? Твой новый поклонник?
-- Какой поклонник, - говорю я вяло. - Порученец...
-- Порученец? Чей? А что случилось?
-- Даа... - тяну я в трубку. - Тут, пока мы отдыхали, Саша умер...
-- Ой, господи! - ахает Вера с искренним ужасом, и так же непосредственно спрашивает: - А это кто?
-- Ну это... - говорю я неохотно... - Массажист мой...
Ляпнув, я спохватываюсь, что рядом Ленка с длинными ушами. Ленке, замордованной стереотипами семейной жизни, слишком долго объяснять, что к чему...
-- Я сейчас приду! - говорит Вера решительно. - Бедняжка моя!...
-- Да отдыхай... - возражаю я, но она повесила трубку.
Я бы с удовольствием помылась. Потом бы выстирала полотенце... и купальник. Не улыбается устраивать траурный прием. Я медленно волочу ноги на кухню. Так и есть. Ленка разогревает макароны на сковородке. В масле. Остервенело отдирая деревянной лопаточкой от дна. Она высушит их до состояния проволоки. Брр.
-- Сейчас Вера придет, - сообщаю я.
-- Зачем? - осторожно спрашивает Ленка, боясь сказать бестактность. - Вы не с ней разве ездили?
-- С ней, - говорю я. - Она еще сочувствие не выражала. Вот выразит.
-- Я... пойду тогда? - с надеждой спрашивает Ленка. В ее глазах помимо радости облегчения - теплая симпатия сообщника по черствой натуре и холодному сердцу.
-- Угу... - соглашаюсь я. - Оставь... - когда Ленка кладет масляную лопаточку - прямо на кухонный стол, который предстоит оттирать без ее участия - я решаюсь и задаю прямой вопрос: - А что с ним случилось?
Ленка поднимает испуганные глаза.
-- Он утонул, - сообщает она полушепотом.
