Две недели я вел себя, как сумасшедший козел. Я скатывался с каких-то гор на острые камни и отдыхающих курортников. С «Известиями» в руках я прыгал на выступы, мучительно стараясь походить на серну, Я влезал куда-то наверх в тридцатиградусную жару, оглашал стонами и нехорошими словами мирные окрестности, наполненные комарами и молодыми людьми.
— Доктор, — в изнеможении заявил я через две недели. — во мне уже нет ничего человеческого. Меня примет любой зоопарк или, в худшем случае, лучший ботанический сад: я черный извне, соленый изнутри, я могу прыгать с кустов на деревья, я могу скатываться, как скала…
— А как обмен веществ? — полюбопытствовал он с видом человека, рассматривающего перекрашенные брюки.
— Вам виднее, доктор, но мне кажется, что обмен, быть может, и есть, и, может быть, даже исключительно правильный, но самих веществ уже нет… От такой жизни и из слона все вещества выйдут, а я только скромный беспомощный литератор… Доктор, пустите меня в Москву, у меня жена, дочь, книги… Я буду бегать там по издательствам, сидеть по семи минут в соленом растворе и глотать какую угодно опасную жидкость, вплоть до нефти, только пустите…
Через два дня я сидел в поезде. Железная дорога — удивительно целебное средство, — медицина этого случайно еще не заметила. Я ел на каждой станции, спал на верхней полке, читал еженедельники и чувствовал, как поправляюсь на каждом полустанке.
В Москве, добравшись до своей комнаты, я заперся на полторы недели и лежал, как удав на солнце. Два примуса, выбиваясь из сил с утра, жарили для меня большие куски черного мяса. Медленно, но верно я поправлялся.
— На вас прекрасно подействовал курорт! — с завистью говорили мне.
— Курорт? — бледнея, переспрашивал я. — О да, курортная жизнь изумительна… Но только переменим тему разговора: мне еще опасно волноваться…
Неудача профессора Выпуклова
От шума колес на улице дрожали реторты на полках и колебались разноцветные жидкости в колбах. Синеватый электрический свет заливал всю лабораторию. Профессор Выпуклое и четыре его ассистента, умные молодые люди, знающие почти весь энциклопедический словарь до буквы П, работали, наклонясь над большим, покрытым белой клеенкой столом, на котором лежал помбух Завивалов, весь разрезанный на составные части, как корова на стенных рисунках в сельских школах.
— Сшивайте, сшивайте, молодые люди, — волновался Выпуклов пощелкивая большими узкими ножницами, — и помните, что создание Нового Человека из старого организма — величайшая и трудная задача…
— По-моему, патрон, — робко предложил один из ассистентов, вынимая сантиметр, — следует значительно уменьшить желудок… Человек, вмещающий в себя и завтрак, и три обеденных блюда, и ужин, и бутерброды из театрального буфета, не может быть Новым Человеком…
— И правильно, — поддержал другой ассистент, — есть большой желудок — требуется хозяйство, человек обрастает тарелками, канарейками, занавесками… Предлагаю проголосовать.
В результате голосования завиваловский желудок был сокращен наполовину. Осталось место для одного завтрака в две недели и случайного бутерброда с семгой.
— Я, товарищи, решительно за сокращение ног, — предложил самый молодой из ассистентов, — зачем Новому Человеку ноги? Ведь не на ногах же он в трамвае висит, а на руках. Разрешите отхватить излишек?
— Отхватывайте. Коленные чашечки ему же потом отдадим. Все-таки часть сервиса. Остальное докупит.
— У меня насчет груди большое сомнение, — поделился Выпуклов с ассистентами, — для чего Новому Человеку такая большая грудь? Только приманка для воспаления легких. Оставим маленькое местечко, по которому кулаком бить во время речей можно, и все…
— А вы что делаете? На одну ноздрю сокращаете? Правильно… По крайней мере, никаких увлечений этими самыми духами да одеколонами, а недоброкачественный продукт и одной ноздрей унюхает…
— А знаете что — создавать, так создавать Нового Человека, что там церемониться… Попробуйте ему шею снять: по крайней мере, и на пестрый галстук не потянет, и конец эксплуатации — никто на шею не сядет…
— А глаз ему лишний зачем? Если там какой плакат, чтобы без доклада не входить или правой стороны держаться, так он и одним глазом усмотрит, а с двумя он только и норовит, чтобы в кино на заграничку. Картину из светской жизни… А залепите ему левый, коллега…
Через два часа напряженной работы на столе, обтянутом белой клеенкой, вместо помбуха Завивалова лежал совершенно Новый Человек. Правда, он был сокращен почти наполовину и вряд ли мог бы считаться завидным женихом для легкомысленной девушки, но он входил в жизнь совершенно обновленным, приспособленным ко всем трудностям и защищенным от всех соблазнов Новым Человеком.
Настала торжественная минута. Дрожащей рукой профессор Выпуклое поднес к единственной оставшейся ноздре Завивалова нашатырный спирт и встряхнул бутылочку…
Момент — и Завивалов приоткрыл глаз, недоуменно повел им на окружающих и поднял голову.
