— Странно. В мое время работали иначе… А что ваша Бастилия, знаменитая Петропавловская крепость? С каким, наверное, шумом рушатся ее твердыни и грозная цитадель падает как…
— Нет, ничего, мерси. Стоит. И шума особенного нет. Просто подойдут к камере и мелом отметят: эта — для министра внутренних дел, эта — для его товарища, эта — для министра путей сообщения…
— И во мраке ночи, наверное, двигается толпа, ведущая их к месту их…
— Насчет мрака это вы напрасно. На той стороне даже иллюминация: охранку жгут.
Людовик недоверчиво покосился на меня, вздохнул и пожевал губами.
— А голову чью-нибудь требуют? У нас в это время, бывало, подойдут к министерскому дому да как подымут крик: «Голову его, голову…»
— У нас насчет этого осторожно. Боятся. А вдруг возьмет и отдаст. Поди с ней возись, с министерской головой прежнего правительства…
— Почему же хоть песен-то не слышно?.. Ах. как у нас умели петь, — слегка вздохнув, сказал Людовик, — в это время…
— У нас по старой привычке: поют после работы.
— Скажите, у вас даже, кажется, движение не прервано?
— Больше грузовое только. Поезда хлеб везут, а автомобили — министров в Думу. На Горемыкине[6] даже надпись поставлена: «Осторожно, скоропортящееся».
— А где же все-таки правительственные войска? — не-тгрпеливо спросил Людовик. — Решительно не вижу.
— А это вот, что перед нами.
— Э-эти? Ничего не понимаю. Какая-то бестолков-тина!
Людовик недоумевающе оглянулся по сторонам и полез в автомобиль.
Когда мы немного отъехали, он посмотрел мне доверчиво в глаза и спросил:
— Так это и есть теперь революция? Без трупов на фонарных столбах, без грохота падающих зданий, без…
— Это и есть, — кивнул я головой.
Он помолчал, смахнул перышко с бархатного камзола и восхищенно шепнул:
— Как далеко шагнула техника…
Это было в первый и последний раз.
Больше я никогда не буду заниматься этим делом.
— Вы бы могли написать сенсационный роман?
Я посмотрел на этого человека, державшегося на обломках падающей газеты, как пьяный матрос сгоревшего корабля на бочке из-под солонины, и ответил честно, насколько позволяли мне молодость и обстоятельства:
— Решительно не мог бы.
— А вам самому не приходила в голову эта мысль?
— Даже при том исключительно нехорошем образе жизни, какой я веду, я всегда интересовался другим.
— А если бы вы попробовали, — просительно настаивал он.
— Я понимаю, что это не повлияет на мое здоровье, но у меня ничего не выйдет.
Даже таким заявлением нельзя было убить последних таящихся в его душе надежд. Сначала он успешно торговал рыбой и относился ко всему скептически: потом кто-то раскрыл ему способ легко и весело потерять скопленные деньги путем издавания в маленьком городке ежедневной газеты, и он стал верить даже в чудо.
Отношения между нами были очень тесные и несложные. Первого и пятнадцатого числа он уверял меня, что я его граблю и роняю его репутацию среди деловых людей. Я убеждал его, что ему принадлежит ответственная в моей жизни роль губителя молодого таланта, длительного выжимания из меня влитых природой соков и человека, успешно толкающего меня к гибельному концу.
После получасовой беседы мы расходились, довольные друг другом, удовлетворенные от сознания, что все высказано.
— Значит, будете писать?
— Буду. Ответственность падает на вас.
— Газета не лавочка, — мрачно вылился из него афоризм, — покупатели не переведутся.
Со вторника я начал сенсационный роман для нашей газеты. Так как я уже сказал, что это было в первый и последний раз, я могу говорить об этом открыто.
С первой же строчки я начал глухую борьбу с издателем, чтобы доказать, что я не умею писать сенсационных романов. Я уже заранее ненавидел своего героя и его разных приятелей, которых должен был выкапывать для развития действия.
— Романчик надо? — злобно потирал я руки. — Напишу, напишу, голубчик… Я тебе напишу…
Национальность героя обрисовалась сразу. Безусловно, это должен быть малаец. Только к этой нации у меня исключительное, полное, хорошо проверенное незнание ее жизни, обычаев и привычек.
Предстояло наворотить на него массу побочных обстоятельств, явно мешавших интересу, какой мог случайно возникнуть к моему ненавистному детищу. Как мне казалось, я сделал это со вкусом.
В первой же главе обстоятельства складывались так: беглый малаец, которого почему-то звали Арчибальдом, хилый, вечно грязный человек, с вытекшим глазом и неожиданным университетским образованием в Дублине, поселился в маленьком русском городке, служит переписчиком на пишущей машинке у нотариуса и крадет по вечерам сахар у сослуживицы.
Для того чтобы кто-нибудь не подумал, что в романе будут женщина, красивые описания природы или приключения, я продуманно вставил, что означенный Арчибальд на женщин производил впечатление маринованного кота, вид осеннего неба на него действовал, как хинин в пирожном, а что касается приключений, то это был трус, боявшийся самого безобидного мальчишки из лавочки.
