— Ах, так… Ну, прекрасно, — деловито вздохнул Митя и неторопливо подошел к Егору Петровичу, совершенно неожиданно и так же деловито взяв его за шею, а другой рукой за выдающийся клин фиолетовых кальсон. — А ну-ка!
Дальше все произошло с тем характерным молчанием и тишиной, каким обычно сопровождаются наивеличайшие акты истории. Митя полудонес Егора Петровича до дверей и аккуратно выбросил его на лестницу. Потом поправил слегка смятую толстовку и оглянулся.
Девять убитых неожиданностью душ и организмов смотрели из дверей своих комнат.
— Мне кажется, — робко прервал молчание ответственный съемщик, — вы его выкинули…
— Мне тоже кажется… — согласился Митя.
Наступила пауза — роковая в жизни Егора Петровича, после которой раздались три звонка в дверь.
— Попрошу пустить личность! — послышался из-за двери его взволнованный, слегка дрожащий голос.
— Пустите, — раздались голоса из некоторых из девяти узилищ, — пустите его…
— Это я еще подумаю, — суховато заметил Митя. — Мне он что-то не нравится…
— Здесь холодно! — послышалось из-за двери неуверенно и обиженно.
— Весьма вдумчиво сказано, — радушно согласился Митя. — Погодка, можно сказать, прескверная…
— Особенно в кальсонах, — едко заметила акушерка.
— Да еще в фиолетовых. — с удовлетворением вздохнул ответственный съемщик.
Уплотненная квартира загудела. Опустели покинутые комнаты, коридор принял вид римского форума в дни народных волнений, а в центре, как гордый трибун, Митя разряжал атмосферу боязливого волнения:
— Больше не будет. Этим их лечат.
— Вылечишь такого подлеца! — с тайной надеждой вздохнули слева.
— Так ему, гадине, — эхом отозвалось из угла.
— А помните, как он на гармошке ночью играл? И еще будил, чтобы танцевали… «Люблю, — говорит, — вихрь веселья»…
— А кто валенки в ванне складывал?
— А я сама себе на пальто плюнула? — возмущалась акушерка. — Бандит…
Подождав, когда биография Егора Петровича выяснилась во всех ее ярких и образных чертах. Митя открыл дверь.
Робкий и поверженный, показался Егор Петрович, фиолетовый снизу и смущенный сверху. Он молчаливо прошмыгнул к себе в комнату и быстро заперся.
Пирамида Хеопса развалилась… Рабы сложили свои кирки и мотыги. В тот же вечер, когда Егор Петрович пытался на кухне скромно разжечь собственный примус, ответственная съемщица сердито кинула:
— Ну. Вы тут… Видите — занято!..
— Виноват-с, — уныло отозвался тот, — личность имеет право в области примуса…
— Я вам покажу личность, — влетела в кухню акушерка. — На одиннадцатом году революции в цветных кальсонах мимо одинокой женщины! Нахал…
Егор Петрович остался без чая. На следующий день он лег в одиннадцать часов, а к девяти утра бесшумно ушел.
— А ночью никто отворять не станет! — кинул ему вслед Ихаев.
— Помилуйте, да я только на часок, — испугался Егор Петрович. — понимаете… личность… недалеко…
— Ну, то-то…
Когда Митя уступал Пинцеру его комнату, четырнадцать освобожденных душ трясли ему руки и говорили о задачах молодежи и ее энергии и бодрости.
— Главное, граждане, активность и самодеятельность, — соглашался Митя, увязывая узелок с одеялом. — Эпоха наша тяжелая… Будьте счастливы, Егор Петровичу привет…
— Егору Петровичу? — переспросил ответственный съемщик. — Увидишь теперь его… Из комнаты не показывается… Да и дома ли он, черт его знает, не видно его и не слышно… Задумчивый такой стал, грустный… А разбитной парень был, веселый. Заскучал теперь человек; должно быть, дела не веселят…
— Да уж какие теперь дела, — сочувственно добавила акушерка. — Все мы грустные… Всем тихо жить хочется…
Неизвестно, с какого именно дня, да это и не так интересно, ибо важен самый факт, неудача стала остро преследовать сценариста Холивудченко. И сегодня ему вернули сразу три сценария, исключительные не только по их оригинальности, но и по их несомненной самоокупаемости.
— Ваш «Плач осетра» несколько тускл, — уныло сказал ему человек с изжогой во взгляде и запотевшим, несмотря на тепло натопленную комнату, пенсне, — хотя и отражает историческое развитие икрометания в прошлую эпоху… Зритель не любит будничного быта, а ваша уважаемая четвертая часть, целиком посвященная закупорке консервных банок, несколько грешит против блеска и живости. Возьмите.
Такая же судьба постигла и второй сценарий, несмотря на его сравнительно привлекательное для совторгслужащих, лиц свободных профессий, а также для приезжих заглавие:
«Страсть сжигающая, или Пепел развода».
— Тут у вас, правда, и злободневность затронута, и эпоха в подписях слегка выявлена, но слишком много американизма. Какой же, скажите, уважающий себя кооператор будет въезжать верхом на лошади в гостиную нэпмана, чтобы там читать доклад о массовой закупке льва, а потом, поймав арканом домашнюю работницу, похищает ее с целью брака? В столице таких кооператоров почти уже нет, а в провинцию они не едут… Возьмите.
