— Так уж, если Зинка заревет, вы холодного молока ей не давайте… Поставьте бутылочку на керосинку…
— Поставлю, — глухо сказал я, — только я разжигать ее не умею. И ребенка могу уронить. Я уже трех детей уронил на своем веку.
— Пустяки, не трусь, брат, не уронишь… Девчонка спокойная… Только молоко минуты две держи…
— У меня там торт есть, может, ей кусок можно…
— Вот они, холостяки, — с восхищением бросил Суханов, — как дети… Восемь месяцев ребенку, а он торт…
— А я одному так дал… Двух месяцев не было, а дал целый кусок. С аппетитом съел. Умер потом.
— Ну, пустяки… А если, знаешь, не будет спать, так ты возьми что-нибудь блестящее… У тебя есть — часы, запонка там, абажур… Помахай перед Зинкой, она и…
— У меня револьвер есть… Может, выстрелить несколько раз в воздух… Или я могу головой побиться о стену…
Очевидно, мнение обо мне, не раз высказываемое моими врагами, что моя внешность не вызывает полного доверия, разделяла и Зинка. Когда счастливые родители ее ушли и я уже минут пять укладывал ее на постель, она орала с таким отчаянием и бесконечным ужасом, как будто я отрывал у нее одну из ног, судорожно бьющих по одеялу. На кухне уже горела керосинка: может, это даже не было состояние горения, но, во всяком случае, по едкому запаху копоти, медленно, но верно распространявшемуся по всем комнатам, можно было догадаться, что что-то в керосинке мною зажжено.
Вспомнив совет Суханова, я принес бронзовую пепельницу и стал махать ей перед изумленной Зинкой, которая сначала притихла от острого недоумения, но потом, очевидно заподозрив во мне желание ударить ее этой блестящей вещицей, стала кричать еще надрывнее.
Я вспомнил, что в этих случаях опытные няньки успокаивают детей пением. Больше надеясь не на свою музыкальность, а на счастливый случай, я в бешенстве ходил по комнате и заунывно пел: «А-а-а-а-а-а, а-а-а-а…»
Моя несложная песня, сливаясь с шагами и Зинкиным ревом, мало успокаивала то чувство ожидания, которое заставляло меня прислушиваться к каждому шороху.
«Не придет», — с болью мелькало в сознании. И мне уже представлялось, как Женя сидит сейчас с кем-нибудь в театре, наверное, с Папковым, смотрит на публику и с внутренней насмешкой думает о том, как я, обманутый идиот, сижу у часов и жду ее прихода. Извините, сударыня. Не на такого напали. Нуда, я люблю, очень люблю, конечно, мне было бы приятно, если бы вы пришли… Конечно, провести с вами весь вечер, проводить вас домой… А может быть, опоздала просто, дома задержали… Звонок… Испуганная Зинка истерически взмахнула руками и вцепилась в подушку.
— А-а-а… — беспомощно вырвалось у меня. — А-а-а… Я сейчас, я сейчас… Отворю только… Отворю только… А-а-а… Молчи, скотина… Господи, я ей голову оторву…
— Раньше вы, конечно, прийти не могли? — сдержанно спросил я у Жени, снимет с нее боа и чувствуя, что вся душа наполняется чувством поющей радости оттого, что она пришла, что она здесь и что я чувствую ее бесконечно милую близость. — А я жду…
— Ну, не сердитесь…
Боже мой… Ведь и Катя так улыбалась, и Ксения Николаевна, и Соня… Но почему-то эти улыбающиеся глаза успокаивают сразу, и становится так хорошо…
— Нет, еще раз поцелую… Вот эту милую лапку…
— У вас так хорошо здесь, Шура… Я люблю эту комнату.
— Правда? Садитесь, Женя… Если бы вы знали, как…
Женя подошла к этажерке, пошатала цветы, потом посмотрела на меня.
— Почему это у вас так горько пахнет, Шура?
— Это керосинка, — густо краснея, ответил я.
— Керосинка?..
— Да… Это так, пустяки… Прислуга зажгла… Сидит и ждет…
— Скажите, чтобы потушила… Дышать нечем…
— Ее дома нет, — плохо соображая, что говорить, кинул я, — с утра ушла…
— Как с утра? — заинтересовалась Женя. — Так с утра и горит?
— С утра и горит, — со вздохом сказал я, — старая прислуга, неопытная…
— У вас же молодая горничная была…
— Сменил. В деревню уехала… Пила…
— Неужели пила, а вы так довольны были ею…
— Я схожу, потушу…
По дороге я заглянул к Зинке. Она успокоилась и спала, дергая во сне губами. Я облегченно вздохнул и с ненавистью посмотрел на нее:
— Спи, спи, скотина…
Керосинку, как оказалось, потушить нелегко. Если привернуть один фитиль, горит другой, привернуть его — идет дым. Пришлось залить водой. Правда, при этом погибло Зинкино молоко, но керосинка гореть перестала.
— Опять вместе… Мне казалось, что в прошлый раз мы расстались навсегда…
— Милый…
— У вас такие славные волосы. Женя… Такие мягкие, мягкие…
— Да, волосы… А вот опять эта противная Ардатова висит на стене…
— Женечка, да это же карточка на память… Я ее сниму…
— Вы любили ее?
— Ардатову? Никоим… Разве я мог…
— Вы же сами говорили, что у вас от нее был сын…
— Женечка, да ведь я врал вам, чтобы возбудить ревность ко всему прошлому, ко всему, что когда-то…
Женечка печально и нежно посмотрела на меня, и на уголках ресниц задрожали слезинки.
— Вы, наверное, любите этого ребенка…
— Женечка, клянусь вам честью, что это неправда… Я же вам сказал, что это ложь…
— Вы все мужчины…
— Женечка…
