— Ты почему же, Наташа, не играешь с медведем? — вежливо осведомлялся я. — Разве он тебе не нравится?
— Нет, — откровенно отвечала она, — нехороший.
— А почему?
— Твой. Дядькин.
— А почему же он нехороший?
— А почему ты маму ругаешь?
— Я не ругаю.
— Нет, ругаешь. Ты уйди. Я играть хочу.
— Значит, я тебе мешаю? Да?
— Да, — отвечала она, не подымая глаз, — ты поганый.
— Я поганый? Кто это тебя научил?..
Наташе было вспомнить трудно, кто ее научил этому слову. Значительно легче было сделать это мне: третьего дня я так определил одну из ее кукол, желая завязать долгий разговор.
— Ты уйди, — просяще говорила она в конце, — пойди на кухню.
И, вспоминая мои угрозы, добавляла:
— К Пуньке. В конуру. Там обедать будешь…
Так проходила наша совместная жизнь с Наташей. С одной стороны, взрослое существо, желавшее всячески войти в доверие и самыми неверными путями добившееся этого, с другой стороны, существо пятилетнее, относившееся сухо и враждебно ко всем этим неумелым попыткам.
Не знаю, сколько времени тянулось бы это неопределенное состояние, если бы не один случай, сцепивший Наташину любознательность с моей безостановочно работающей фантазией и повлекший долгий и ненарушимый мир.
В одиннадцать часов ночи Наташа проснулась и потребовала для каких-то объяснений мать. Воспользовавшись случаем лишний раз посмотреть на нее, я вошел в спальню, полутемную комнату, с маленьким ночником в углу, слабо освещавшим белую кроватку Наташи.
— Это я, Наташа. Я пришел.
— Мамочка… — плачущим голосом пискнула Наташа.
— Мамы нет, Наташа.
— А где?
— В гости уехала…
— Мамочка…
— Спи, спи, Наташа… Хочешь, я тебе сказку расскажу?
Она немного подумала и снисходительно разрешила:
— Рассказывай. Только большую, чтобы волки были, и Пунька, и мама…
Я взял стул, подставил его к кроватке и сел; в темноте я видел, с каким любопытством на меня смотрят немигающие черные глаза.
— Жил-был волк. Приходит он к Пуньке…
— А рак приходит?
— Так. Через огород.
— А там забор…
— Ага… забор… Спи, спи, Наташа, все спят.
— А кто спит?
— Пунька спит, няня спит, — для убедительности и желая пополнить разнообразный ассортимент спящих, я неосторожно добавил, — зайцы спят…
— А где они спят?
— В лесу.
По-видимому, заячий быт давно уже интересовал Наташу. Последние остатки прерванного сна сразу покинули ее, и она больше вынырнула из-под одеяла:
— А как они спят?
— Да так. Ляжет заяц и спит.
— А подушки у них есть?
— У зайцев? Подушки? Нет.
— А как без подушков?
— Лапу подложит и храпит.
— Заяц храпит?
— Заяц.
— И кроваток нет?
— Нет. Прямо на листочках, в норке.
— А холодно?
— Холодно. Терпит. Поест и спит…
— А что поест? Молочко?
— Капусты поест. Дадут ему, и съест.
— А кто?
— Мать даст.
— Зайцева мама? А у него есть мама?
— Есть.
Следуя собственным соображениям о всякой маме, Наташа спросила:
— А в гости Зайцева мама ездит?
— Ездит.
— А как зайцы в гости ездят?
— Соберутся и поедут.
— На лошадке?
— Бегом. Всей семьей — и старый заяц, и зайчиха, и зайчата.
— А они поют?
— Кто поют?
— Зайцы.
— Поют.
— А как?
— Сядет под дерево, взмахнет лапкой и запоет.
— А что поет?
— Песни разные.
— А какие?
— Разные, говорю. Заячьи.
— А Пунька поет?
— Поет. Сидит в конуре и поет.
— А у зайцев конфеты есть?
— Есть.
— А какие? Из капусты? Сладкие?
— Сладкие.
— Дядя, дай конфетку…
— Спать, спать надо, Наташа… Поздно. Завтра проснешься, в ванночке тебя купать будут…
— А зайцев купают?
— Купают.
— А как?
— Возьмут зайчонка за хвост и в воду.
— А ему не больно?
— Зайчонку?
— Зайчонку.
— Нет. Привык. Спи, спи, Наташа…
— А завтра расскажешь о зайцах?
— А я какой?
— Ты?
— Да, я. Поганый?
Наташа подумала и почти уверенно ответила:
— Ты хороший. А зайцы поганые?
— Зайцы тоже хорошие. Спи. Закрой глазки и спи.
Наташа закрыла глаза и пролежала так несколько минут. Когда я осторожно приподнялся со стула, чтобы незаметно уйти, она с трудом приоткрыла правый глаз и шепотом спросила:
— А зайцы…
— Что зайцы? — так же шепотом переспросил я, убирая стул.
— А зайцы…
Большой черный глаз устало закрылся.
На другой день утром, когда я еще спал, кто-то зацарапался ко мне в дверь.
— Кто там? — спросил я, закутываясь в одеяло. Ответа не было.
— Кто там?
— Впусти, дядя…
Дверь приоткрылась. Сначала показалась Наташина голова с упругими косичками, торчавшими в разные стороны, потом рыжая голова подаренного мной медведя, потом вся Наташа, с клеенкой на груди.
— Ты что, Наташа?
Она посопела носом и конфузливо осмотрелась.
— Пришла с добрым утром сказать…
— А еще что? — попытался я смутно догадаться о целях этого неожиданного прихода.
— О зайцах расскажи…
— А ты меня любишь?
Она почему-то вздохнула, ткнула медведем в косяк и, подняв на меня глаза, с достоинством произнесла:
— Люблю. И ты меня любишь.
С этого момента мир был восстановлен.
Гейне сказал, что есть люди, которые, увидев яйца, уверены в том, что они видели курицу. Я никогда не был в Италии, но у меня есть очень много знакомых, побывавших там. Им кажется, что они очень хорошо знают эту страну. Вот приблизительно какое представление об Италии я получил от их рассказов.
