когда уже не просто слово,
а просто смерть глядит в окно!
Когда, поникнув головой,
роняет трепетное злато
распятый клен – едва живой...
Какая страшная расплата
за тяжесть лиры роковой!
1975 – 1977
* * *
Четыре цвета Евридики нежной –
зеленый, синий, желтый, водяной...
Стоит кувшин расколотый прибрежный –
слоистый, твердый, горький, слюдяной.
Выходит к морю хор темно-зеленый –
коряв, разлапист, скуден, невысок.
И, словно полумесяц искривленный,
горит колючий розовый песок...
Возьми свирель из камыша речного,
безумный мальчик, веточками рук –
и затанцует бабочками снова
легчайший, легкий, золоченый звук!
июль 1975
* * *
О, я устал от близости Летнего сада,
от сумрака тусклого речного гранита,
но этот город – моя единственная отрада,
моя звезда путеводная, моя планида.
Выгнутые, золотые, витые – как запятые,
мостики над гниловатой влагой канальной.
В неба легкие своды – серебряные, литые –
играет собор Николы, ящичек музыкальный.
О, как много правильности, света и холода!
Всё это заметено листвою всегдашнею...
Ах, ты, мое ленинградское сусальное золото,
в этой твоей сказочности и умереть не страшно.
июнь 1975
* * *
Как сладко на грани распада
ласкать уходящую жизнь –
прохладу ветвистого сада,
текущего в голую высь,
холодные тучи над миром,
над голым гранитом седым,
омытым голодным эфиром –
холодным, седым, молодым,
и тот эллипсоид стеклянный
трамвая за пленкой дождя,
без коего в нашей туманной
вселенной и выжить нельзя.
июнь 1975
* * *
Поговори еще! – Звезда.
Звезда. И снег. И снег.
И снег. И стужа. И звезда.
И темнота. И снег.
Поговори еще! – Звезда.
И свет. И снег. И свет.
И снег. И темень. И звезда.
И свет. И тьма. И свет.
И снег. И свет. И снег. – Хоть так
еще поговори! –
И свет. И снег. И свет... Но мрак –
снаружи и внутри.
декабрь 1975
* * *
Старик Державин сух,
хотя розовощек, –
как дерево, как сук,
как пушечный расчет.
А Батюшков речист,
и нежен, и лукав –
как рощи и ручьи,
поляны и луга.
Сколь разнолик огонь!
Но люб моим друзьям
лихой крылатый конь –
разгоряченный ямб.
январь 1976
ОСЕННИЙ ДЕНЬ
Из Рильке
Пора, Творец! Был долог летний зной.
Брось тень Свою на гравий циферблата
и в кущи сада ветр впусти сквозной.
Богатым должен стать плодовый сад,
даруй ему сверх меры двое суток,
дабы добрать за этот промежуток
последний мед в тяжелый виноград.
А кто за лето кров найти не смог,
не сможет впредь. Пусть ночи переводит
на длинное письмо, читает, ходит
взволнованно и вдоль и поперек
пустых аллей, где осень колобродит.
февраль 1976
* * *
Квадратный февраль никуда
уже перешел ниоткуда.
Стоит, как пустая посуда,
Невы неживая вода.
Прожитые мною года,
как липы, столпились повсюду,
как будто достав из-под спуда
дырявую площадь Труда.
И города серый объем
мной пережит, как водворенье
грачиных семей на деревья,
глядящиеся в водоем, –
как наше терзанье вдвоем
и правды недоговоренье.
февраль 1976
* * *
Как странно, что в мире еще
гощу я – как бы по ошибке,
целую скупое плечо
и трогаю выпуклость скрипки.
А Ты, не касаясь земли,
проходишь луною по кровле,
и атомы, словно шмели,
гудят – и не помнят де Бройля.
И вижу я: наши слова
в существенном лживы разрезе –
там только "а-а-а-а-а-
а-а-а-а-а" Перголези.
апрель 1976
* * *
Как хорошо в грачином холоде
андреебеловской Москвы –
в распетушенности и молодости,
так отрезвляющей умы,
за травянистый Новодевичий
или на Чистые Пруды
уйти – чтоб оценить Малевича
аляповатые холсты.
Чтобы вдохнуть московский утренний
морозный воздух молодой
над отраженно-перламутровой
речною-облачной водой.
Чтобы додуматься до истины,
которой не было и нет –
ни в птичьем посвисте и присвисте,
ни в трепыхании планет.
Чтоб под деревьями пернатыми
понять: всё это – легкий грим,
и только пляшущие атомы
умело спрятаны под ним.
лето 1976
* * *
Лопоухий Батюшков, довольно
из окна глядеть на колокольню
и на купола монастыря,
на немые липы золотые, –
нам ли привыкать к шизофрении,
к полоумью, проще говоря.
Вот судьба, достойная поэта:
не писать предсмертного сонета,
на костре соблазнов не сгореть –
просто взять однажды и свихнуться,
хаосом вселенной поперхнуться,
а потом от тифа умереть.
Чтобы все смешалось – зной и пурга,
камни и чугун Санкт-Петербурга,
шумное французское вино,
Нессельроде, император мерзкий,
монастырь Кирилло-Белозерский,
стены пансиона Жакино,
желтых окон отсветы слепые,
белая огромная Россия,
связь с девицею Фурман...
Для кого-то, может быть, потеха –
наблюдать, как жгут библиотеку,
легкие французские тома...
"Опыты", пенаты, Прозерпина.
Сквозь стекло заглядывают зимы –
и не замечают никого.
Омбра адората ите, ради...
ради Бога!.. Дьявольские рати
по ночам преследуют его...
Лопоухий Батюшков, не надо
укорять седую колоннаду,
не она всему вина –
горький камень Средиземноморья
и его незримое подспорье –
элизийская весна!
Ты, зарытый в доблестную землю, –
сотоварищ ласточке и стеблю:
над тобою – облако и клен.
Во вселенной, ничего не ждущей,
ты уже от вечности грядущей
лишь дубовой стенкой отделен.
лето 1976
* * *
Лопоухий Батюшков! Из глины
северной и Тассовой лозы
склеивший дыханье окарины
и гнездо для сладостной слезы –
Русской Музы девичьи смотрины,
ужаса российского азы.
Он, несчастный, не зарытый в землю,
сотоварищ ласточке и стеблю,
полуспя – как облако и клен,
