Архангел полностью

В кабине было жарко. Единственный стеклоочиститель судорожными рывками боролся со снежными комьями, ударявшими в стекло.

Суворин попытался высвободить ногу. Серафима уже несколько месяцев требовала, чтобы он уволился и начал зарабатывать деньги — у ее отца есть знакомый в частной энергетической компании. «... Мой дорогой Феликс, как бы это сказать, он кое-чем мне обязан». Так сколько будут платить, папа? В десять раз больше, чем на этой треклятой службе, и в десять раз меньше работы? К черту Ясенево. Время пришло.

Из приемника раздался сиплый мужской голос. Суворин подался вперед. Он не улавливал слов. Похоже, передают координаты. Кретов в одной руке держал микрофон, другой управлял машиной, одновременно глядя в карту, разложенную на коленях соседа, и время от времени — на дорогу.

— Конечно. Конечно. Без проблем.

— В чем дело? — спросил Суворин.

— А, вы еще здесь? — с притворным удивлением процедил Кретов. — Ты понял, Алексей? — обратился он к человеку с картой на коленях. Затем бросил Суворину: — Это пост прослушивания в Онеге. Они только что перехватили разговор по спутниковой связи.

— Тридцать километров, товарищ майор. Это прямо у реки.

— Видите? — сказал Кретов, усмехнувшись в зеркало Суворину. — Что я вам говорил? К вечеру будем дома.

Келсо вышел из леса к деревянной лачуге. Снег покрылся хрустящей ледяной коркой, легкие порывы ветра вздымали облачка снежной пудры. Тонкий дымок, поднимавшийся из железной трубы, извивался и дрожал на ветру.

«Подходить к Нему надо так, чтоб Он видел». Таков был совет его горничной Валечки. «Он терпеть не может, когда подкрадываются. Если нужно постучаться в дверь, стучи сильнее».

Келсо намеренно громко протопал своими резиновыми сапогами по ступенькам, затем посильнее постучал. Ответа не последовало.

Что делать?

Он постучал снова, подождал, повернул задвижку и открыл дверь. И сразу же знакомый запах — животный дух, смешанный с застоялым холодным табачным дымом, — чуть не сбил его с ног.

Комната была пуста. Ружья не видно. Похоже, русский только что работал за столом: бумаги разложены, сверху два карандашных огрызка.

Келсо в нерешительности стоял в дверном проеме, разглядывая бумаги. Оглянулся. На вырубке никакого движения. Русский, скорее всего, у реки, следит за О'Брайеном. У них лишь одно тактическое преимущество, подумал Келсо: их двое, а он один и не может шпионить за обоими одновременно. Помявшись в дверях, он подошел к столу.

Он собирался лишь бегло просмотреть бумаги и начал быстро листать их.

Два паспорта, красные, в твердой обложке, шесть сантиметров на четыре, с надписями «Паспорт» и «Норвегия», выданные в Бергене в 1968 году, — молодая чета почти одинаковой внешности: длинные волосы, очень светлые, похожи на хиппи, девушка хорошенькая, чистенькая. Он не запомнил их имена. Въехали в СССР через Ленинград в июне 1969 года...

Удостоверения личности трех человек: первый — моложавый, в очках, с торчащими ушами, по виду студент; второй — пожилой, за шестьдесят, много по-видавший, уверенный в себе, быть может, моряк; третий — пучеглазый, неухоженный, цыган или бродяга. Документы старого советского образца, имена неразборчивы...

И, наконец, еще стопка документов, всего шесть, по пять скрепленных между собой страниц каждый, написаны чернилами или карандашом, разными почерками: один аккуратный, один неряшливый, другой совсем неразборчивый, но всякий раз вверху первого листа заглавными буквами надпись: «Признание».

Келсо почувствовал из открытой двери порыв ветра, взъерошивший волосы на затылке.

Он аккуратно сложил бумаги, отодвинул их от себя; слегка подняв руки и как бы отрекаясь от них, вернулся к двери и едва не поскользнулся на ступеньках. Сел на обветшалую доску, поднес к глазам бинокль и понял, что весь дрожит.

Он сидел так несколько минут, стараясь успокоиться. Он знал, что ему нужно сделать, — то, что должен сделать ученый, — спокойно, осмысленно, без скороспелых истерических выводов подойти к столу, переписать имена и позже проверить их.

Убедившись в двадцатый раз, что среди деревьев нет ни одной живой души, он встал, протиснулся через низкую дверь, и первое, что бросилось ему в глаза, было ружье, прислоненное к стене, а второе — сам русский: он неподвижно сидел за столом и смотрел на него.

У него редкостный дар молчания, вспоминал его секретарь, он уникален в этом отношении в стране, где все слишком много говорят...

Он по-прежнему был в форме, в шинели, на голове фуражка. Золотая звезда Героя Советского Союза, пришпиленная к лацкану, сияла в свете керосиновой лампы.

Откуда он взялся?

Келсо нарушил тишину бессвязным бормотанием:

— Товарищ... вы... я так удивился... искал вас... хотел... — Он нервно расстегнул молнию и достал кожаный мешочек с тетрадью. — Я хотел вернуть вам бумаги вашей матери, Анны Михайловны Сафоновой...