— Ну что ж, Альберт Карлович, — обратился Архип к злобно буравящему его мрачным взглядом Бреннону. — Загостился ты на этом свете, пора бы уже и честь знать, — он перехватил топор левой, работающей рукой. Естественно топорище скользнуло без какого бы то ни было сопротивления. — Да и Павла Тихоновича отпустить надобно со службы, он-то совсем исстрадался, бедолага. — Взвесив оружие в руке, Архип аккуратно положил его мертвецу на грудь, личер попытался что-то сказать, но из-зо рта, намертво забитого травой донеслось только малосвязное мычание и сипение. — Ну уж нет, дорогой мой, освобождать я тебя не собираюсь, не в той кондиции я, чтоб с тобой сейчас скубаться. Посиди, как есть, так спокойнее.
По сигналу Архипа его ученица порылась в наплечной сумке и вытащила оттуда несколько предметов. Связку восковых свечей, слегка кривоватых, видно, что отлитых кустарным способом, клубок красных ниток, небольшой бурдюк с водой и грубую деревянная чаша.
— Обмотай вокруг шеи семью кругами и завяжи на ней семь узлов. Да только нить не рви ни в коем случае, — указал он татарке. — Семен, Григорий, берите по свече и вставайте один по левую руку, второй по правую, — сам он вылил талую воду, специально набранную по зиме еще, в чашу, взял свечу и прошел в ноги.
Закончившая с ниткой девушка, со спичками обошла мужиков и подожгла три свечи. Сама же, без напоминаний встала в голове с четвертой. Архип одорительно кивнул. Один раз лишь рассказал что делать, а девка запомнила. Толковая с нее колдунья выйдет. В очередной раз сплюнув кровь, он прикрыл глаза, настраиваясь на нужный лад и медленно запел.
Душа-птаха, вольная, ясная,
Не кружи над чужими краями,
Не пленяйся тропами туманными,
Не теряйся в ветрах за горами.
Лежащий на груди мертвеца топор, словно бы начал стариться. На глазах, словно бы проходили не мгновения, а годы или даже десятилетия, метал начал покрываться ржавчиной, дерево топорище иссыхать и уменьшаться, пока совсем не рассыпались в ржавую рыжую пыль и прах. Одновременно с этим вокруг четверых человек стоящих крестом над телом завился холодный ветер, пронизывающий насквозь любую одежду, но при этом даже не колыхавший зажатых в руках людей свечей.
Мать-земля тебя вяжет силою,
Отец-огонь зажигает твой путь.
Кровь твоя — растекается жилами,
Плоть твоя — призывает вернуться во грудь.
Айрат невольно вскрикнула, когда из-под красной нити, намотанной на том месте, где шея колдуна соприкасалась с телом лениво и неохотно начала, тоненьким ручеечком начала вытекать темная, почти что черная и густая, словно смола, жидкость.
Как к дубу лист, как перо к птице,
Как роса к траве поутру —
Вернись, душа, заставь сердце биться,
Словом древним тебя я зову!
Ветер покруг проводящих ритуал людей крепчал. Более того, казалось, что в нем можно было расслышать отдаленные гневные выкрики. Трава, окутывающая голову чернокнижника за одно краткое мгновение пожелтела, иссохла и рассыпалась в прах, открывая донельзя перепуганное, и от того почти что живое лицо старика.
Да будет так — на тело замок, на уста печать,
Ни ветру сдуть, ни отменить, ни изгнать!
Аминь!
Жестко закончил Архип и одновременно с этим произошли три вещи. Три свечи одновременно погасли, зато четвертая, в руках Айрат сама собой вспыхнула ярким отчаянно чадящим пламенем, в ветре послышался облегченный, полный радости юношеский смех, а фон Бреннон, чье лицо приобрело почти нормальный человеческий цвет, тяжело и болезненно вдохнул и схватился за перезанное горло, откуда теперь уже настоящим ручьем хлестала алая кровь.
— Туши! — скомандовал Архип и Айрат опустила свою свечу в чашу. Вопреки ожиданиям огонь на ней не потух с шипением, а, наоборот, посинел и растекся по поверхности, словно бы по спирту или земляному маслу, а потом резким всполохом рванул вверх и погас. Тело чернокнижника болезненно забилось, окатив стоящих брызгами теплой крови, и сбросило отчаянно вращавшую глазами голову с пьедестала. А после все затихло.
Архип выдохнул и тяжело опустился на камень рядом с телом. Бережно устроил покалеченную правую руку на коленях. К ней, кажется, начала возвращаться чувствительность. И боль.
— Святой отец, — запрокинув голову назад попросил он. — Окажи услугу, отпой двоих.
— Как скажешь, Архип Семенович, но кого?
— Раба Божьего Павла Тихоновича, и рабу Божью Наталью, — он вздохнул. — Бедовая баба была, конечно, дурная, но все ж своя, православная.
— Будет сделано, — легко согласился священник и полез в складки рясы за Библией.
