Но обо всем по порядку. Из полудремы меня вырвал настойчивый напев, произносимый высоким голосом Альберта Карловича. Говорил он на латыни, уж этот язык мои досточтимые менторы за годы обучения сумели вбить в мою деревянную голову намертво. Расстояние было достаточно значительным и мне удавалось разбирать лишь отдельные его части, но упоминались там силы, по большей части злобные, темные и человеку исключительно противные. Римский Плутон, та-кхеметский Анубис, шумерский Нергал и другие, чьи грязные имена милосердная судьба изгладила из моей памяти, оставив лишь ощущение всепоглощающего ужаса, мерзости и скверны. Содрогнувшись от дрожи, вызванной одним из них и от неловкого движения едва не рухнув со своего ненадежного насеста, я окончательно пробудился и широко расширившимися от удивления и страха глазами уставился на распростершуюся предо мной картину, воистину более похожую на картины Ботичелли и Босха, чем на реальность.
В центре поляны в чаше, обнаженный, словно Адам в дни Творения, дервишем крутился Альберт Карлович. Тело его, по-стариковски сухое и жилистое, в холодном лунном свете блистало от выступившего пота, а срывающиеся с губ слова перемежались тяжелым астматичным дыханием. Видно было, что подобные упражнения даются немолодому чернокнижнику с величайшим трудом и отнимают множество сил. И, тем не менее, он продолжал вертеться, и откуда только в этом тщедушном теле нашлось столько сил. Рядом с чашей стоял Игнаций. Как всегда огромный, косматый и неряшливый. Признаться, этот поляк всегда вызывал у меня немалую оторопь. Было в его серых глазах что-то такое, от чего любой встретившийся с ним ощущал себя, словно кролик перед оскалившимся волком. В левой руке Игнаций, за ногу, словно охотник попавшего в силки кролика, держал обнаженного, истошно кричащего младенца.
Увиденное настолько поразило меня, что я было подумал будто это просто игра теней или бликов неверного лунного света. Я даже попытался протереть глаза, в глупой надежде, что морок рассеется. И чуть было не пропустил, как Игнаций, вскинув жертву над головой, принялся ее раскручивать. Я похолодел и едва успел вцепиться в зубами в ладонь, чтобы сдержать вопль отвращения и ужаса, когда этот выродок резко опустил свою жертву головой на край гранитной чаши. Удар был такой чудовищной силы, что голова несчастного лопнула, словно перезрелая тыква, окатывая вертящегося юлой старика и его чудовищного слугу фонтаном крови и мозговой каши. Наверное, если бы сейчас Игнаций запрокинул голову и зашелся гулким захлебывающимся хохотом, демонстрируя свою злодейскую сущность, мне стало бы легче. Но он молчал. И на лице его, насколько я могу увидеть, не дрогнул ни один мускул. Словно бы не невинную жизнь от отнял, а выполнил рутинную, надоевшую уже работу. И мысль о том, что, скорее всего именно так и было, напугала меня больше, чем смогли бы это сделать любые проклятия или злорадства.
Тем временем Игнаций легко подбросил обезглавленное тело вверх, где Альберт Карлович в мгновение замерев, словно законы божьей механики были написаны не для него, ловко его подхватил и поднял на вытянутых руках так, чтобы стекающая из чудовищной раны кровь проливалась на его плечи и стекала по обнаженному морщинистому телу в чашу. И, клянусь Господом, каждая капля, что достигала грубо обработанной каменной поверхности тут же впитывалась в минерал, не оставляя на алтаре ни следа. Минуту, другую, третью, купался фон Бреннон под кровавым дождем. Иисус Христос — Вседержитель, не могло, ну не могло в крошечном детском тельце быть столько крови, сколько пролилось в тот вечер. Казалось, что ее было больше, чем умещается во взрослом мужике. И с каждой каплей голос Альберта Карловича становился все выше и выше, пока не сорвался в визгливом крещендо. И одновременно с этим ребенок в его руках словно бы истаял, рассыпавшись по ветру невесомой темной пылью. Старый чернокнижник завершил свое заклинание и замер, с опущенной головой, лишенный сил. Некоторое время он просто молча стоял, тяжело дыша. После с помощью слуги выбрался из чаши, и я увидел, как дрожат его члены, как шатает его, как тяжело опирается он на руку Игнация. После медленно обтершись услужливо поданным полотенцем и укутавшись в яркий восточных халат, в котором я в прежние свои визиты не раз заставал его подле камина, старик тяжело шаркая босыми ногами ушел прочь.
