Ноги, руки ваши между тел соседей и мешков зажаты как в колодках. Только на ухабах, когда всех перетряхивает, отбивая печенки, меняет вам и положение рук-ног. Иногда - по просторнее, урки за полчаса управляются проверить содержимое всех мешков, отобрать себе бацилы и лучшее из барахла. От драки с ними скорее всего вас удержат трусливые и благоразумные соображения (и вы по крупицам уже начинаете терять свою бессмертную душу, все полагая, что главные враги и главные дела где-то еще впереди, и надо для них поберечься). А может быть вы размахнетесь разок - и вам между ребрами всадят нож. (Следствия не будет, а если будет - блатным оно ничем не грозит: только притормозятся на пересылке, не поедут в дальний лагерь. Согласитесь, что в схватке социально-близкого с социально-чуждым не может государство стать за последнего.) Отставной полковник Лунин, осоавиахимовский чин, рассказывал в бутырской камере в 1946 году, как при нем в московском воронке, в день восьмого марта, за время переезда от городского суда до Таганки, урки в очередь изнасиловали девушку-невесту (при молчаливом бездействии всех остальных в воронке). Эта девушка утром того же дня, одевшись поприятнее, пришла на суд еще как вольная (ее судили за самовольный уход с работы - да и то гнусно подстроенный ее начальником, в месть за отказ с ним жить). За полчаса до воронка девушку осудили на пять лет по Указу, втолкнули в этот воронок и вот теперь среди бела дня, где-то на Садовом кольце ("Пейте советское шампанское!") обратили в лагерную проститутку. И сказать ли, что это учинили блатные? А не тюремщики? А не тот ее начальник? Блатная нежность! - изнасилованную девушку они тут же и ограбили: сняли с нее парадные туфли, которыми она думала судей поразить, кофточку, перетолкнули конвою, те остановились, сходили водки купили, сюда передали, блатные еще и выпили за счет девочки. Когда приехали в Таганскую тюрьму, девушка надрывалась и жаловалась. Офицер выслушал, зевнул и сказал: - Государство не может предоставлять вам каждому отдельный транспорт. У нас таких возможностей нет. Да, воронки - это "узкое место" Архипелага. Если в столыпиных нет возможности отделить политических от уголовных, то в воронках нет возможности отделить мужчин от женщин. Как же уркам между двумя тюрьмами не пожить "полной жизнью"? Ну, а если б не урки - то спасибо воронкам за эти короткие встречи с женщинами! Где же в тюремной жизни их увидеть, услышать и прикоснуться к ним, как не здесь? Как-то раз, в 1950 году, везли нас из Бутырок на вокзал очень просторно человек четырнадцать в ворнке со скамьями. Все сели, и вдруг последнюю втолкнули к нам женщину, одну. Она села у самой задней дверцы, сперва боязливо - с четырнадцатью мужчинами в темном ящике, ведь тут защиты никакой. Но с некоторых слов стало ясно, что все здесь свои, Пятьдесят Восьмая. Она назвалась: Репина, жена полковника, села вслед за ним. И вдруг молчаливый военный такой молодой, худенький, что быть бы ему лейтенантом, спросил: "Скажите, а вы не сидели с Антониной И.?" "Как? А вы - ей муж? Олег?" - "Да." - "Подполковник И.?.. Из Академии Фрунзе??" - "Да!" Что это было за "да"! - оно выходило из перехваченного горла, и страха УЗНАТЬ в нем было больше, чем радости. Он пересел к ней рядом. Через две маленьких решетки в двух задних дверях проходили расплывчатые сумеречные пятна летнего дня и на ходу воронка пробегали, пробегали по лицу женщины и подполковника. "Я сидела с ней под следствием четыре месяца в одной камере". - "Где она сейчас?" - "Все это время она жила только вами! Все ее страхи были не за себя, а за вас. Сперва - чтоб вас не арестовали. Потом чтоб осудили вас помягче." - "Но что с ней сейчас?" - "Она винила себя в вашем аресте. Ей так было тяжело!" - "Где она сейчас?!" - "Только не пугайтесь. - Репина уже положила руки ему на грудь как родному. - Она этого напряжения не выдержала. Ее взяли от нас. У нее немножко... смешалось... Вы понимаете...?" И крохотная эта бурька, охваченная стальными листами, проезжает так мирнов шестирядном движении машин, останавливаясь перед светофорами, показывая повороты. С этим Олегом И. я только-только что познакомился в Бутырках и вот как. Согнали нас в вокзальный бокс и приносили из камеры хранения вещи. Подозвали к двери разом его и меня. За раскрытою дверью в коридоре надзирательница в сером халате, разворашивая содержимое его чемодана, вытряхнула оттуда золотой погон подполковника, уцелевший невесть как один, и сама не заметила его, наступила ногой на его большие звезды. Она попирала его ботинками как для кинокадра. Я показал ему: "Обратите внимание, товарищ подполковник!" И. потемнел. У него ведь еще было понятие - беспорочная служба. И вот теперь - о жене. Это все ему надо было вместить в какой-нибудь час.
