Ну вот, а мы-то мечтали отдохнуть и размяться в порту! Несколько суток зажатые и скрюченные в купе столыпина - как мы мечтали о пересылке! Что здесь мы потянемся, распрямимся. Что здесь мы вволю попьем и водицы и кипяточку. Что здесь не заставят нас выкупать у конвоя свою же пайку своими вещами. Что здесь нас накормят горячим приварком. И, наконец, что в баньку сведут, мы окатимся горяченьким, перестанем чесаться. И в воронке нам бока околачивало, швыряло от борта к борту, и кричали на нас "Взяц-ца под руки!", "Взяц-ца за пятки!", а мы подбодрялись: ничего-ничего, скоро на пересылку! вот уж там-то... А здесь если что по нашим грезам и сбудется, так все равно что-нибудь обгажено. Что ждет нас в бане? Этого никогда не узнаешь. Вдруг начинают стричь наголо женщин (Красная Пресня, 1950 год, ноябрь). Или нас, череду голых мужчин пускают под стрижку одним парикмахершам. В вологодской парной дородная тетя Мотя кричит: "Становись мужики!" и всю шеренгу обдает из трубы паром. А иркутская пересылка спорит: природе больше соответствует чтобы вся обслуга в бане была мужская, и женщинам между ногами промазывал бы санитарным квачом - мужик. Или на Новосибирской пересылке зимой в холодной мыльной из кранов идет одна холодная вода; арестанты решаются требовать начальство: приходит капитан, поставляет не брезгуя, руку под кран: "А я говорю, что вода - горячая, понятно?" Уже надоело рассказывать, что бывают бани и вовсе без воды; что в прожарке сгорают вещи; что после бани заставляют бежать босиком и голому по снегу за вещами (контрразведка 2-го Белорусского фронта в Бродницах, 1945 г.) С первых же шагов по пересылке ты замечаешь, что тут тобой будут владеть не надзиратели, не погоны и мундиры, которые все-таки нет-нет, да держатся же какого-то писаного закона. Тут владеют вами - придурки пересылки. Тот хмурый банщик, который придет за вашим этапом: "Ну, пошли мыться, господа фашисты!"; и тот нарядчик с фанерной дощечкой, который глазами по нашему строю рыщет и подгоняет; и тот выбритый, но с чубиком воспитатель, который газеткой скрученной себя по ноге постукивает, а сам косится на ваши мешки; и еще другие неизвестные вам пересылочные придурки, которые рентгеновскими глазищами так и простигают ваши чемоданы, - до чего же они друг на друга похожи! и где вы уже всех их видели на вашем кортком этапном пути? - не таких чистеньких, не таких приумытых, но таких же скотин мордатых с бесжалостным оскалом? Ба-а-а! Да это же опять блатные! Это же опять воспетые утесовские УРКИ! Это же опять Женька Жоголь, Серега-Зверь и Димка-Кишкеня, только они уже не за решеткой, умылись, оделись в доверенных лиц государства и С ПОНТОМ ("С понтом" - с очень важным (но ложным) видом.) наблюдают за дисциплиной - уже нашей. Если с воображением всматриваться в эти морды, то можно даже представить, что они - русского нашего корня, когда-то были деревенские ребята, и отцы их звались Климы, Прохоры, Гурии, и у них даже устройство на нас похожее: две ноздри, два радужных ободочка в глазах, розовый язык, чтобы заглатывать пищу и выговаривать некоторые русские звуки, только складываемые в совсем новые слова. Всякий начальник пересылки догадывается до этого: за все штатные работы зарплату можно платить родственникам, сидящим дома, или делить между тюремным начальством. А из социально-близких - только свистни, сколько угодно охотников исполнять эту работу за то одно, что они на пересылке зачалятся, не поедут в шахты, в рудники, в тайгу. Все эти нарядчики, писари, бухгалтеры, воспитатели, банщики, парикмахеры, кладовщики, повара, посудомои, прачки, портные по починке белья - это вечно-пересыльные, они получают тюремный паек и числятся в камерах, остальной приварок и прижарок они и без начальства выловят из общего котла или из сидоров пересылаемых зэков. Все эти пересылочные придурки основательно считают, что ни в каком лагере им не будет лучше. Мы приходим к ним еще не дощупанными, и они дурят нас всласть. Они нас здесь и обыскивают вместо надзирателей, а перед обыском предлагают здавать деньги на хранение, и серьезно пишут какой-то список - и только мы и видели этот список вместе с денежками! "Мы деньги сдавали!" "Кому?" - удивляется пришедший офицер. "Да вот тут был какой-то!" "Кто же именно?" Придурки не видели... "Зачем же вы ему сдавали?" "Мы думали..." "Индюк думал! Меньше думать надо!" Все. - Они предлагают нам оставить вещи в предбаннике : "Да никто у вас не возьмет! кому они нужны!" Мы оставляем, да ведь в баню же и не пронесешь. Вернулись: джемперов нет, рукавиц меховых нет. "А какой джемпер был?" "Серенький..." "Ну, значит мыться пошел!" - Они и честно берут у нас вещи: за то, чтоб чемодан взять в каптерку на хранение; за то, чтоб нас тиснуть в камеру без блатных; за то, чтоб скорей отправить на этап; за то, чтоб дольше не отправлять. Они только не грабят нас прямо. - "Так это же не блатные! - разъясняют нам знатоки среди нас. - Это суки, которые служить пошли. Это - враги честных воров. А честные воры - те в камерах сидят". Но до нашего кроличьего понимания это как-то туго доходит. Ухватки те же, татуировка та же. Может они и враги тех, да ведь и нам не друзья, вот что... А тем временем посадили нас во дворе под самые окна камер. На окнах намордники, не заглянешь, но оттуда хрипло-доброжелательно нам советуют: "Мужички! Тут порядок такой: отбирают на шмоне все сыпучее - чай, табак. У кого есть - пуляйте сюда, нам в окно, мы потом отдадим." Что мы знаем? Мы же фрайера и кролики. Может, и правда отбирают чай и табак. Мы же читали в великой литературе о всеобщей арестанской солидарности, узник не может обманывать узника! Обращаются симпатично - "мужички". И мы пуляем им кисеты с табаком. Чистопородные воры ловят - и хохочут над нами: "Эх, фашисты-дурачки!" Вот какими лозунгами, хотя и не висящими на стенах встречает на пересылка: "Правды здесь не ищи!" "Все, что имеешь - придется отдать!" Все придется отдать! - это повторяют тебе и надзиратели, и конвоиры, и блатари. Ты придавлен своим неподымаемым сроком, ты думаешь как тебе отдышаться, а все вокруг думают, как тебя ограбить. Все складывается так, чтобы угнести политического и без того подавленного и покинутого. "Все придется отдать..." - безнадежно качает головой надзиратель на Горьковской пересылке, и Анс Бернштейн с облегчением отдает ему комсоставскую шинель не просто так, а за две луковицы. Что же жаловаться на блатных, если всех надзирателей на Красной Пресне ты видишь в хромовых сапогах, которых им никто не выдавал? Это все курочили в камерах блатные, а потом толкали надзирателям. Что же жаловаться на блатных, если воспитатель КВЧКВЧ Культурно-Воспитательная Часть, отдел лагерной администрации.
