Недалеко от нас свалена большая куча угля. Двое зэков копаются в ней, оживленно ищут что-то. Когда находят - пробуют на зуб, кладут в мешок. Потом садятся - и едят по такому серо-чёрному куску.
- Что это вы едите, ребята?
- Это - морская глина. Врач - не запрещает. Она без пользы и без вреда. А килограмм в день к пайке поджуешь - и вроде нарубался. Ищите, тут среди угля много!..
...Так и до вечера карьер не выполняет нормы. Матронина велит оставить нас на ночь. Но - гаснет всюду электричество, зона остаётся без освещения, и зовут на вахту всех. Велят взяться под руки и с усиленным конвоем, лаем псов и бранью ведут в жилую зону. Всё черно. Мы идем не видя, где жидко, где твёрдо, всё меся подряд, оступаясь и дергая друг друга.
И в жилой зоне темно - только адским красноватым огнем горит из-под плиты "индивидуальной варки". И в столовой - две керосиновых лампы около раздачи, ни лозунга не перечесть, ни увидеть в миске двойной порции крапивной баланды, хлещешь её губами наощупь.
И завтра так будет, и каждый день: шесть вагонеток рыжей глины - три черпака чёрной баланды. Кажется, мы слабели и в тюрьме, но здесь - гораздо быстрей. В голове уже как-будто подзванивает. Подходит та приятная слабость, когда уступить легче, чем биться.
А в бараках - и вовсе тьма. Мы лежим во всём мокром на всём голом и, кажется: ничего не снимать будет теплей, как компресс.
Раскрытые глаза - к чёрному потолку, к чёрному небу.
Господи, Господи! Под снарядами и под бомбами я просил тебя сохранить мне жизнь. А теперь прошу тебя - пошли мне смерть...
1 Опять "с ?л?ю?д?ь?м?и", замечаете?
2 Когда обсуждаются конвенции о всеобщем разоружении, меня всегда волнует: ведь в перечнях запрещаемого оружия никто не указывает охранных овчарок. А людям от них больше нежитья, чем от ракет.
3 Нет, к?а?к писать - он еще не знал. По рассказу Аркадия Белинкова, Ингал лотом в другом лагере так же всё писал, отгородись у себя на нарах, арестанты просили его, потом стали требовать, чтобы он показал, ч?т?о он пишет (может - доносы?). Но увидев в этом лишь новое насилие над творчеством, только с другой стороны, - он отказался! И его - избили...
* Строки из его писем я и процитировал, чтобы его могила хоть этим крохотным столбиком была отмечена.
4 Новеллы этой Ингал по-настоящему никогда не кончит, потому что не узнает конца Кампесино. Кампесино переживет своего описателя. Я слышал, что во время Ашхабадского землетрясения он вывел группу зэков из рухнувшего лагеря и перевел горами в Иран (струсили и пограничники).
5 Она освобождала Пятьдесят Восьмую до т?р?ё?х лет, которых почти никому и не давали; вряд ли и полупроценту осужденных по ней. Но и в этом полупроценте случаев непримиримый дух амнистии пересиливал её смягчительную букву. Я знал одного парня - кажется, Матюшина (он был художником в лагерьке на Калужской заставе), который получил 58-1-б за плен что-то очень рано, чуть ли не в конце 1941 года, когда еще не решено было, как это расценивать, сколько давать. Матюшину дали за плен всего три года небывалый случай! По концу срока его, разумеется не освободили, откладывая до Особого Распоряжения. Но вот раэразилась амнистия! Матюшин стал просить (где уж там требовать) освобождения. Почти 5 месяцев - до декабря 1945-го перепуганные чиновники УРЧа отказывали ему. Наконец, отпустили к себе в Курскую область. Был слух (а иначе и поверить нельзя!) что вскоре его загребли и добавили до ч?е?р?в?о?н?ц?а. Нельзя же пользоваться рассеянностью первого суда!
6 А пожалуй, тут была и историческая справедливость: отдавался старый долг фронтовому дезертирству, без которого вся наша история пошла бы не так совсем.
7 В 1958 г. Главная Военная Прокуратура СССР ответила им: ваша вина доказана и к пересмотру нет оснований. Лишь в 1962-м, через 20 лет прекращено было их дело по 58-10 (антисоветский умысел) и 58-11 ("организация" из мужа и жены). По статье же 193-17-7-г (соучастие дезертирству) определена была им мера 5 лет и применена (! через двадцать лет!) сталинская амнистия. Так и написано было двум разбитым старикам в 1962 году: "с 7 июля 1945 года вы с?ч?и?т?а?е?т?е?с?ь ?о?с?в?о?б?о?ж?д?е?н?н?ы?м?и со снятием судимости"!
8 Зимой того года Борис Гаммеров умер в больнице от истощения и туберкулёза. Я чту в нем поэта, которому не дали и прохрипеть. Высок был его духовный образ, и сами стихи казались мне тогда очень сильны. Но ни одного из них я не запомнил, и нигде подобрать теперь не могу, чтоб хоть из этих камешков сложить надмогильник.
Глава 7. Туземный быт
Рассказать о внешней однообразной туземной жизни Архипелага - кажется, легче и доступней всего. А и труднее вместе. Как о всяком быте, надо рассказать от утра и до следующего утра, от зимы и до зимы, от рождения (приезда в первый лагерь) и до смерти (смерти). И сразу обо всех-обо всех островах и островках.
Никто этого не обнимет, конечно, а целые тома читать пожалуй будет скучно.
