Странные, больные и приятные вопросы! Самому зачерствелому становится от них тепло и даже хочется плакать. Годы и годы он слышит только отрывистые гавкающие: статья? срок? кем осуждён? – и вдруг сидят совсем незлые, серьёзные, человечные офицеры и неторопливо, с сочувствием, да, с сочувствием, спрашивают его о том, что так далеко хранимо, коснуться его боязно самому, иногда соседу на нарах расскажешь слова два, а то и не будешь… И эти офицеры (ты забыл или сейчас прощаешь, что вот этот старший лейтенант в прошлый раз под октябрьскую у тебя же отнял и порвал фотографию семьи…), – эти офицеры, услышав, что жена твоя вышла за другого, а отец уже очень плох, не надеется сынка увидеть, – только причмокивают печально, друг на друга смотрят, головами качают.
Да неплохие они, они тоже люди, просто служба собачья… И, всё записав, последний вопрос задают каждому такой:
– Ну а где бы ты хотел
– Как? – вылупляет зэк глаза. – Я… в седьмом бараке…
– Да это мы знаем! – смеются офицеры. – Мы спрашиваем: где бы ты
И закруживается весь мир перед глазами арестанта, осколки солнца, радужные лучики… Он головой понимает, что это – сон, сказка, что этого быть не может, что срок – двадцать пять или десять, что ничего не изменилось, он весь вымазан глиной и завтра туда пойдёт, – но несколько офицеров, два майора, сидят, не торопясь, и сочувственно настаивают:
– Так куда же, куда? Называй.
И с колотящимся сердцем, в волнах тепла и благодарности, как покрасневший мальчик называет имя девушки, он выдаёт тайну груди своей, – где бы хотел он мирно дожить остаток дней, если бы не был заклятым каторжанином с четырьмя номерами.
И они – записывают! И просят вызвать следующего. А первый полоумным выскакивает в коридор к ребятам и говорит, что было.
По одному заходят бригадники и отвечают на вопросы дружественных офицеров. И это из полусотни один, кто усмехнётся:
– Всё тут в Сибири хорошо, да климат жаркий. Нельзя ли за Полярный круг?
Или:
– Запишите так: в лагере родился, в лагере умру, лучше места не знаю.
Поговорили они так с двумя-тремя бригадами (а в лагере их двести). Поволновался лагерь дней несколько, было о чём поспорить, – хотя уже и половина нас вряд ли поверила – прошли, прошли те времена вер! Но больше комиссия не заседала. Фотографировать-то им было недорого – щёлкали на пустые кассеты. А вот сидеть целой компанией и так задушевно выспрашивать негодяев – не хватило терпения. Ну а не хватило, так ничего из безстыдной затеи не вышло.
(Но признаем всё же – какой успех! В 1949 году создаются – конечно, навечно – лагеря со свирепым режимом. И уже в 1951 хозяева вынуждены играть задушевный этот спектакль. Какое ещё признание успеха? Почему в ИТЛ никогда им так играть не приходилось?)
И опять блистали ножи.
И решили хозяева –
Вот пришли два надзирателя в барак, после работы, буднично, и сказали: «Собирайся, пошли».
А зэк оглянулся на ребят и сказал:
– Не пойду.
И в самом деле! – в этом обычном простом
– Как не пойдёшь? – приступили надзиратели.
– Так и не пойду! – твёрдо отвечал зэк. – Мне и здесь неплохо.
– А куда он должен идти?.. А почему он должен идти? Мы его не отдадим!. Не отдадим!.. Уходите! – закричали со всех сторон.
Надзиратели повертелись-повертелись и ушли.
В другом бараке попробовали – то же.
И поняли волки, что мы уже не прежние овцы. Что хватать им теперь надо обманом, или на вахте, или одного целым нарядом. А из толпы – не возьмёшь.
И мы, освобождённые от скверны, избавленные от присмотра и подслушивания, обернулись и увидели во все глаза, что: тысячи нас! что мы –
Как верно же было избрано то звено, за которое надо тянуть цепь, чтоб её развалить, – стукачи! наушники и предатели! Наш же брат и мешал нам жить. Как на древних жертвенниках, их кровь пролилась, чтоб освободить нас от тяготеющего проклятия.
Революция нарастала. Её ветерок, как будто упавший, теперь рванул нам ураганом в лёгкие!
