Архипелаг ГУЛАГ. Книга 3 полностью

^{Пока читатель эту книгу в руки возьмёт, а Георгий Павлович Тэнно – атлет и даже теоретик атлетизма – умер 22 октября 1967 года от внезапно налетевшего рака. Его постельной жизни едва хватило, чтобы прочесть эти главы и уже немеющими пальцами выправить их. Не так представлял он и обещал друзьям свою смерть! Как когда-то при плане побега, так зажигался он от мысли умереть в бою. Он говорил, что, умирая, непременно уведёт за собой десяток убийц, и первого среди них – Вячика Карзубого (Молотова), и ещё непременно – Хвата (следователя по делу Вавилова). Это – не убить, это – казнить, раз государственный закон охраняет убийц. «После первых твоих выстрелов жизнь твоя уже окуплена, – говорит Тэнно, – и ты радостно даёшь сверх плана». Но настигла болезнь внезапно, не дав поискать оружия и мгновенно отобрав силы. (Да и – мог ли он убить? Не так ли бы, как с белым котёнком?) Уже больной, разносил Тэнно мои письма Съезду писателей по разным ящикам Москвы. Он пожелал похорониться в Эстонии. Пастор тоже был старый узник – и гитлеровских, и сталинских лагерей.}

^{А Молотов остался безопасно перелистывать старые газеты и писать свои мемуары палача. А Хват – спокойно тратить пенсию в 41-м доме по улице Горького.}

А ещё после побега Тэнно – на год разогнали (за злополучный скетч) художественную самодеятельность КВЧ.

Потому что культура – это хорошо. Но должна служить культура угнетению, а не свободе.

На побеги из ИТЛ, если они не были куда-нибудь в Вену или через Берингов пролив, вершители ГУЛАГа и инструкции ГУЛАГа смотрели, видимо, примирённо. Они понимали их как явление стихийное, как безхозяйственность, неизбежную в слишком обширном хозяйстве, – подобно падежу скота, утоплению древесины, кирпичному половняку вместо целого.

Не так было в Особлагах. Выполняя особую волю Отца Народов, лагеря эти оснастили многократно усиленной охраной и усиленным же вооружением на уровне современной мотопехоты (те самые контингенты, которые не должны разоружаться при самом всеобщем разоружении). Здесь уже не содержали социально-близких, от побега которых нет большого убытка. Здесь уже не осталось отговорок, что стрелков мало или вооружение устарело. При самом основании Особлагов было заложено в их инструкциях, что побегов из этих лагерей вообще быть не может, ибо всякий побег здешнего арестанта – всё равно что переход госграницы крупным шпионом, это политическое пятно на администрации лагеря и на командовании конвойными войсками.

Но именно с этого момента Пятьдесят Восьмая стала получать сплошь уже не десятки, а четвертные, то есть потолок Уголовного кодекса. Так безсмысленное равномерное ужесточение в самом себе несло и свою слабость: как убийцы ничем не удерживались от новых убийств (всякий раз их десятка лишь чуть обновлялась), так теперь и политические не удерживались больше Уголовным кодексом от побега.