Расстреливали те три морфиниста–хлыща, начальник Охраны Дегтярёв и… начальник Кулыурно–Воспитательной Части Успенский. (Сочетание это удивительно лишь поверхностному взгляду. Этот Успенский имел биографию что называется типическую, то есть не самую распространённую, но сгущающую суть эпохи. Он родился сыном священника — и так застала его революция. Что ожидало его? Анкеты, ограничения, ссылки, преследования. И ведь никак не сотрёшь, никак себе не изменишь отца. Нет, можно, придумал Успенский: он убил своего отца и объявил властям, что сделал это из классовой ненависти! Здоровое чувство, это уже почти и не убийство! Ему дали лёгкий срок — и сразу пошёл он в лагере по культурно–воспитательной линии, и быстро освободился, и вот уже мы застаём его вольным начальником КВЧ Соловков. А на этот расстрел— сам ли он напросился или предложили ему подтвердить свою классовую позицию — неизвестно. К концу той ночи видели его, как он над раковиной, поднимая ноги, поочерёдно мыл голенища, залитые кровью (фото 18, крайний справа— может быть он, может быть однофамилец).
Стреляли они пьяные, неточно— и утром большая присыпанная яма ещё шевелилась.
Весь октябрь и ещё ноябрь привозили на расстрел дополнительные партии с материка. (В какой–то из приёмов был расстрелян и Курилко.)
Всё это кладбище некоторое время спустя было сровнено заключёнными под музыку оркестра[224].
После тех расстрелов сменился начальник СЛОНа: вместо Эйхманса и Ногтева— Зарин, и считается, что установилась эра новой соловецкой законности.
Впрочем, вот какова она была. Летом 1930 привезли на Соловки несколько десятков «истинно–православных», их называли «сектантами»: в местных осколках, под разными названиями, в стране существовали многие православные общины, усвоившие тихоновское воззвание 1918 года— анафему советской власти, и потом уже, несмотря на поворот в центре, не сошедшие с этого отрицания. Эти привезенные («имяславцы») отрекались ото всего, что идёт от антихриста: не получали никаких советских документов, ни в чём не расписывались этой власти и не брали в руки её денег. Во главе этой пригнанной теперь группы состоял седобородый старик восьмидесяти лет, слепой и с долгим посохом. Каждому просвещённому человеку было ясно, что этим фанатикам никак не войти в социализм, потому что для того надо много и много иметь дела с бумажками, — и лучше всего поэтому им бы умереть. И их послали на Малый Заяцкий остров — самый малый в Соловецком архипелаге— песчаный, безлесный, пустынный, с летней избушкой прежних монахов–рыбаков. И выразили расположение дать им двухмесячный паёк— но при условии, чтобы за него расписался в ведомости обязательно каждый. Разумеется, они отреклись все. Тут вмешалась неугомонная Анна Скрипникова, уже к тому времени, несмотря на свою молодость и молодость советской власти, арестованная четвёртый раз. Она металась между бухгалтерией, нарядчиками и самим начальником лагеря, осуществлявшим гуманный режим. Она просила сперва сжалиться, потом— послать и её с «сектантами» на Заяцкие острова счетоводом, обязуясь выдавать им пишу на день и вести всю отчётность. Кажется, это никак не противоречило лагерной системе! — а отказали. «Но кормят же сумасшедших, не требуя от них расписок!»— кричала Анна. Зарин только рассмеялся. А нарядчица ответила: «Может быть, это установка Москвы— мы же не знаем…» (И это конечно было указание из Москвы! — кто ж бы иначе взял ответственность? Хорошо было задумано безбожниками, как этим верующим умереть, но нельзя было осуществить такого плана в густоте среднерусской полосы, вот их и привезли сюда.) И их отправили без пищи. Через два месяца (ровно через два, потому что надо было предложить им расписаться на следующие два месяца) приплыли на Малый Заяцкий и нашли только трупы расклёванные. Все на месте, никто не бежал.
И кто теперь будет искать виновных? — в 60–х годах нашего великого века?
Впрочем, и Зарин был скоро снят— за либерализм. (И кажется —10 лет получил.)
