Верность? А по–нашему: хоть кол на голове теши. Эти адепты теории развития увидели верность свою развитию в отказе от всякого собственного развития. Как говорит Николай
Адамович Виленчик, просидевший 17 лет: «Мы верили партии— и мы не ошиблись^ Верность — или кол теши?
Нет, не для показа, не из лицемерия спорили они в камерах, защищая все действия власти. Идеологические споры были нужны им, чтоб удержаться в сознании правоты— иначе ведь и до сумасшествия недалеко.
Как можно было бы им всем посочувствовать! Но так хорошо все видят они, в чём пострадали, — не видят, в чём виноваты.
Этих людей не брали до 1937 года. И после 1938 их очень мало брали. Поэтому их называют «набор 37–го года», и так можно было бы, но чтоб это не затемняло общую картину, что даже в месяцы–пик сажали не их одних, а всё те же тянулись и мужички, и рабочие, и молодёжь, инженеры и техники, агрономы, и экономисты, и просто верующие.
«Набор 37–го года», очень говорливый, имеющий доступ к печати и радио, создал «легенду 37–го года», легенду из двух пунктов:
1) если когда при советской власти сажали, то только в 37–м, и только о 37–м надо говорить и возмущаться;
2) сажали в 37–м — только их.
Так и пишут: страшный год, когда сажали преданнейшие коммунистические кадры: секретарей ЦК союзных республик, секретарей обкомов, председателей облисполкомов, всех командующих военными округами, корпусами и дивизиями, маршалов и генералов, областных прокуроров, секретарей райкомов, председателей райисполкомов…
В начале нашей книги мы уже дали объём потоков, лившихся на Архипелаг два десятилетия до 37–го года. Как долго это тянулось! И сколько это было миллионов! Но ни ухом ни рылом не вёл будущий набор 37–го года, они находили всё это нормальным. В каких выражениях они обсуждали это друг с другом, мы не знаем, а П.П. Постышев (эмиссар Сталина при Украинском ЦК), не ведая, что и сам обречён на то же, выражался так:
в 1931 на совещании работников юстиции: «…сохраняя во всей суровости и жестокости нашу карательную политику в отношении классового врага и деклассированных выходцев»
(эти выходцы деклассированные чего стоят! кого нельзя загнать под «деклассированного выходца»?);
в 1932: «Понятно, что… проведя их через горнило раскулачивания… мы ни в коем случае не должны забывать, что этот вчерашний кулак морально не разоружился…»;
и ещё как–то: «Ни в коем случае не притуплять остриё карательной политики!»
А остриё–то какое острое, Павел Петрович! А горнило–то какое горячее!
Р. М. Гер объясняет так: «Пока аресты касались людей, мне не знакомых или малоизвестных, у меня и моих знакомых не возникало сомнения в обоснованности (!) этих арестов. Но когда были арестованы близкие мне люди и я сама, и встретилась в заключении с десятками преданнейших коммунистов, то…»
Одним словом, они оставались спокойны, пока сажали общество. «Вскипел их разум возмущённый», когда стали сажать их сообщество. Сталин нарушил табу, которое казалось твёрдо установленным, и потому так весело было жить.
Конечно ошеломишься! Конечно диковато было это воспринять! В камерах спрашивали вгоряче:
— Товарищи! Не знаете? — чей переворот? Кто захватил власть в городе?
И долго ещё потом, убедясь в бесповоротности, вздыхали и стонали: «Был бы жив Ильич— никогда б этого не было!»
(А чего этого? Разве не это же было раньше с другими? — см. Часть Первая, главы 8, 9.)
Но всё же — государственные люди! просвещённые марксисты! теоретические умы! — как же они справились с этим испытанием? как же они переработали и осмыслили заранее не разжёванное, в газетах не разъяснённое историческое событие? (А исторические события и всегда налетают внезапно.)
Годами грубо натасканные по поддельному следу, вот какие давали они объяснения, поражающие глубиной:
1) это— очень ловкая работа иностранных разведок;
2) это — вредительство огромного масштаба! в НКВД засели вредители! (смешанный вариант: в НКВД засели немецкие разведчики);
3) это—затея местных энкаведистов;
И во всех трёх случаях: мы сами виноваты в потере бдительности! Сталин ничего не знает! Сталин не знает об этих арестах!! Вот он узнает— он всех их разгромит, а нас освободит!!
в рядах партии действительно страшная измена (а почему??), и во всей стране кишат враги, и большинство здесь посажены правильно, это уже не коммунисты, это контрюги, и надо в камере остерегаться, не надо при них разговаривать. Только я посажен совершенно невинно. Ну, может быть, ещё и ты. (К этому варианту примыкал и Механошин, бывший член Реввоенсовета. То есть выпусти его, дай волю— скольких бы он сажал!);
эти репрессии — историческая необходимость развития нашего общества. (Так говорили немногие из теоретиков, не потерявшие владение собой, например профессор из Плехановского института народного хозяйства. Объяснение–то верное, и можно было бы восхититься, как он это правильно и быстро понял, — да закономерности–то самой никто из них не объяснил, а только в дуделку из постоянного набора: «историческая необходимость развития»; на что угодно так непонятно говори— и всегда будешь прав.)
