Быстро соображаю. В последнюю ночь, в последние часы на реке — и такая встреча! Если переезжает с концами, значит, у них тут и продукты, и деньги, и паспорта, и одежда, и даже бритва. И никто их нигде не хватится. Он один, нас двое, жена не в счёт. Я пройду по его паспорту, Коля переоденется, сойдёт за бабу: маленький, лицо голое, фигуру вылепим. У них, конечно, найдётся и чемодан—для нашего дорожного вида. И любой шофёр сегодня же утром подбросит нас до Омска.
Когда не грабили на русских реках? Судьба лихая, какой выход? После того как мы дали след на реке, — единственный шанс и последний. Жаль работягу лишать добра— но кто нас жалел? Или кто пожалеет?
Всё это— мгновенно, и у меня и у Жданка в голове. И я только тихо спрашиваю: «Угм–м?» Ион тихо: «Махмадэра».
Я всё больше сближаюсь и теперь уже тесню их лодку к крутому берегу, к тёмному лесу, спешу не допустить до поворота реки— там, может быть, лес кончится. Меняю голос на начальственный и командую:
— Внимание! Мы — опергруппа министерства внутренних дел. Причаливайте к берегу. Проверка документов!
Гребец бросил вёсла: то ли растерялся, то ли даже обрадовался — не разбойники, опергруппа.
— Пожалуйста, — окает, — можете здесь, на воде проверить.
— Сказано к берегу — значит, к берегу! И быстро. Подошли. Стали почти борт к борту. Мы выпрыгнули, он
с трудом лезет через тюки, видим — хромает. Жена проснулась: «Ещё далеко?» Подаёт парень паспорт. «А военный билет?» — «Я инвалид, по ранению, с учёта снят. Вот тут справочка…» Вижу— наносу их лодки сверкнуло металлом — топор. Даю Коле знак — изъять. Коля рванулся слишком резко и схватил топор. Баба завыла, почувствовала. Я строго: «Это что за крик? Прекратить. Мы беглецов ищем. Преступников. А топор тоже оружие». Немного успокоилась. Даю команду Коле:
— Лейтенант! Сходите на пост. Там должен быть капитан Воробьёв.
(И звание и фамилия сами пришли на ум, а вот почему: дружок наш — капитан Воробьёв, беглец, остался сидеть в эки–бастузском БУРе.)
Коля понял: посмотреть наверху, нет ли кого, можно ли действовать. И побежал наверх. Я пока допрашиваю и присматриваюсь. Задержанный угодливо присвечивает мне своими спичками. Я прочитываю паспорта и справки. Подходит и возраст— инвалиду нет сорока. Работал бакенщиком. Теперь продали дом, корову. (Все деньги, конечно, с собой.) Едут счастья искать. Мало им было дня, поехали ночью.
Случай исключительный, случай редкий, именно потому, что их нигде не хватятся. Но что мы хотим? Нужны нам их жизни? Нет, я не убивал людей и не хочу. Следователя или опера, когда они истязают меня, — да, но не может подняться рука на простых работяг. Взять их деньги? Только очень немного. Ну, как немного? На два билета до Москвы. И на питание. Да ещё кое–что из барахла. Это их не разорит. А если не взять их документов и лодки не взять— и договориться, чтоб не заявляли? Трудно поверить? Да и как же нам без документов?
А если возьмём у них документы — им ничего не останется, как заявить. А чтоб они не заявили— надо их тут связать. Так связать, чтоб у нас было суток двое–трое в запасе.
Но тогда попросту значит… ?
Вернулся Коля, дал знак, что наверху порядок. Он ждёт от меня «махмадэра»! Что делать?
Рабский каторжный Экибастуз встаёт перед глазами. И туда— возвращаться?.. Неужели же не имеем права… ?
И вдруг — вдруг что–то очень лёгкое коснулось моих ног. Я посмотрел: что–то маленькое, белое. Наклонился, вижу: это белый котёнок. Он выпрыгнул из лодки, хвостик у него задран стебельком, он мурлычет и трётся о мои ноги. Он не знает моих мыслей.
И от этого котячьего прикосновения я почувствовал, что воля моя надломилась. Натянутая двадцать суток от самого подлаза под проволоку— как будто лопнула. Я почувствовал: что бы Коля мне сейчас ни сказал, я не могу не только жизнь у них отнять, но даже их трудовых кровных денег.
Сохраняя суровость:
— Ну, ждите здесь, сейчас разберёмся!
Мы поднимаемся вверх на обрыв, у меня в руках их документы. Я говорю Коле, что думаю. Он молчит. Не согласен, но молчит.
Вот так устроено: они могут отнять свободу у каждого, и у них нет колебаний совести. Если же нашу природную свободу мы хотим забрать назад, — за это требуют от нас нашу жизнь и жизни всех, кого мы встретим по пути.
Они всё смеют, а мы— нет. И вот почему они сильнее нас. Не договорясь, идём вниз. У лодки хромой. «Где жена?» — «Испугалась, в лес убежала».
— Получите ваши документы. Можете следовать дальше. Благодарит. Кричит в лес:
— Ма–арья! Иди обратно! Люди — добрые. Едем.
Мы отталкиваемся. Я быстро гребу. Хромой работяга спохватывается и вслед мне кричит:
— Товарищ начальник! А вот вчера мы двоих видели — точно бандиты. Знали б, задержали их, подлецов!
— Ну что, пожалел? — спрашивает Коля. Молчу.
С этой ночи — с захода ли погреться или с белого котёнка — сломился весь наш побег. Что–то мы потеряли — уверенность? хваткость? способность соображать? дружность решений? Тут, перед самым Омском, мы стали делать ошибки и клонить врозь. А таким беглецам уже не бежать далеко.
