[Практические работники] «только выполняли, что с них требовали положения, инструкции, приказы. Ведь эти же люди, что работали тогда, работают и сейчас[513], может быть, добавилось процентов десять, и за хорошую работу поощрялись не раз, являются на хорошем счету как работники».
«Горячее негодующее возмущение у всех сотрудников МВД… Просто удивляешься, сколько жёлчи в этом произведении… Он специально настраивает народ на МВД!.. И почему наши Органы разрешают издеваться над работниками МВД?.. Это нечестно!»
(Анна Филипповна Захарова, Иркутск, обл., в МВД с 1950, в партии с 1956)
Слушайте, слушайте! Это нечестно! — вот крик души. 45 лет терзали туземцев— и это было честно. А повесть напечатали — это нечестно!
«Такой дряни ещё не приходилось переваривать… И это не только моё мнение, много нас таких,
имя нам легион[514]».
Да короче:
«Повесть Солженицына должна быть немедленно изъята изо всех библиотек и читален».
(А.Кузьмин, Орёл)
Так и сделано постепенно[515].
«Эту книгу надо было не печатать, а передать материал в органы КГБ».
(Аноним[516], ровесник Октября)
Да так почти и произошло, угадал ровесничек. И ещё другой Аноним, уже поэт:
Ты слышишь, Россия, На совести нашей Единого пятнышка нет!
Опять это «инкогнито проклятое»! Узнать бы — сам ли расстреливал, или только посылал на смерть, или обыкновенный ортодокс, — и вот тебе аноним! Аноним без пятнышка… И наконец, — широкий философский взгляд: «История никогда не нуждалась в прошлом (?), и тем более не нуждается в нём история социалистической культуры».
(А. Кузьмин)
История не нуждается в прошлом! — вот до чего договорились Благомыслы. А в чём же она нуждается? — в будущем, что ли?.. И вот они–то пишут историю…
И что можно сейчас возразить всем им, всем им против их слитного невежества? И как им сейчас можно объяснить?
Ведь истина всегда как бы застенчива, она замолкает от слишком наглого напора лжи.
Долгое отсутствие свободного обмена информацией внутри страны приводит к пропасти непонимания между целыми группами населения, между миллионами— и миллионами.
Мы просто перестаём быть единым народом, ибо говорим действительно на разных языках.
А всё–таки прорыв совершился! Уж как была крепка, как надёжна казалась навек отстроенная стена лжи — а зазияла брешь. Ещё вчера у нас никаких лагерей не было, никакого Архипелага — а сегодня всему народу и всему миру увиделось: лагеря! да ещё фашистские!
Как же быть?? Многолетние мастера выворачивания! изначальные хвалебщики! — да неужели вы это стерпите! Вы — и оробеете? Вы — и поддадитесь?..
Да конечно же нет! Мастера выворачивания первые и хлынули в эту брешь. Они как будто годами только её и ждали, чтобы наполнить её своими серокрылатыми телами и радостным — именно радостным! — хлопаньем крыльев закрыть от изумлённых зрителей собственно Архипелаг.
Их первый крик — мгновенно найденный, инстинктивный— был: это не повторится] Слава Партии! — это не повторится!
Ах, умницы, ах, мастера заделки! Ведь если «это не повторится», так уж само собой приразумевается, что сегодня этого нет! В будущем — не будет, а сегодня конечно же не существует!
Так ловко хлопали они своими крыльями в бреши — и Архипелаг, едва появившись взорам, уже стал и миражом: его и нет, и не будет, ну, может быть, разве только— был… Так ведь — культ личности] (Удобный этот «культ личности»! — выпустил изо рта, и как будто что–то объяснил.) Ачто действительно есть, что осталось, что наполняет брешь и что пребудет вовек — это «Слава Партии!» (Сперва как будто слава за то, что «не повторится», а потом и сразу почти уже как будто слава и за сам Архипелаг, это сливается, не разделишь: ещё и журнала того не достали с пресловутой повестью, но всюду слышим: «Слава Партии!» Ещё не дочитали до того места, как плёткой бьют, но со всех сторон гремит: «Слава Партии!»)
Так херувимы лжи, хранители Стены, прекрасно справились с первым моментом.
Но брешь всё–таки оставалась. И крылья их не могли на том успокоиться.
Второе усилие их было — подменить! Как фокусник, почти не закрывая платочком, меняет курицу на апельсин, так подменить и весь Архипелаг, и вместо того, который в повести показан, представить зрителям уже совсем другой, гораздо более благородный. Сперва попытки эти были осторожны (предполагали, что автор повести близок к трону), и подмену надо было делать, непрерывно хваля мою повесть. Ну например, рассказывать об Архипелаге «от очевидцев»— о коммунистах в лагере, которые, правда,
«не собирали партийных взносов, но проводили ночами тайные партийные собрания (?), обсуждали политические новости… За пение шёпотом «Интернационала» по доносам стукачей гноились в карцерах… Банде–ровцы, власовцы издевались над настоящими коммунистами и калечили их заодно (!) с лагерным начальством… Но всего этого Солженицын нам не показал. Что–то в этой страшной жизни он не сумел рассмотреть».
