– Раньше казалось, будто век наш бесконечен, а ты запираешь меня подле себя. Будто все шляются, рисуются, веселятся, а я один связан, потому что женат. Дама с характером и, в противовес, здание с характером. Вот и метался из стороны в сторону, а то и вовсе сбегал от обоих. А ныне мы – могучий замок. Выстояли против целого мира.
– Замок нелегко взять осадой. Но легко – изменой, – не преминула напомнить Люсия.
Но то было уже позади. Накануне Рождества, когда баран покинул кухню вместе со множеством приправ, а все мои друзья, даже преподобный Карло, пьянствовали и играли в кости, мы с госпожой уложили в камин толстое полено, чтобы летом зажигать его обугленные остатки, когда возникнет риск удара молнии. Отпустив слуг, жена готовила рождественский ужин сама.
Спрятанные снежным покровом кусты роз в саду спали в глубоком забытьи.
Мы, словно в молодости, строили планы; чистили жилище, отбеливали белье перед Рождеством; и у нас еще было впереди лето с грозами, и наши памятные места, и виола Люсии, и мое оконченное строительство.
Мастер не мог оставить в веках свое имя. Иначе это выглядело бы проявлением вопиющего тщеславия. Никаких притязаний на личную славу. Аббревиатура, проставленная на закладных камнях – вот и все, на что я мог рассчитывать как творец.
– Вывернуть себя наизнанку в надежде, чтобы хоть кто-то это заметил. Выпиливать из камня цветы, из стекла создавать цветные картинки, под самые облака уйти в высоту, и все лишь ради славы. Из-за огромной любви, конечно же, но и ради славы. Я так старался, а никто и не вспомнит…
Карло возразил:
– Они запомнят, в покаянии пребывая в этих стенах.
Я встал, и, шагами меряя амбулаторий, продолжил:
– Его нельзя отпускать без отеческого благословения. Они растащат его на клочки! Не будут знать, кто его породил. Когда купол острый ставили, как они меня прославляли! Потом свыклись: и чудеса меркнут, если видеть их ежедневно. Но так хотелось бы свое имя оставить ему. Вписать в местные хроники хотя бы. В летописи. А лучше – чтобы они слагали легенды обо мне. Чтобы они всегда смотрели на меня, столь притягательного в непохожести на других, и знали мое имя! Карло, когда жажда почестей перестанет казаться чем-то постыдным?
Оставались какие-то мелкие зацепки. Нерешенные вопросы. Назначение Пьера следующим владыкой ремесла, открытие Жозефого цеха витражистов. С последним мы сроднились уже совсем закадычными друзьями. Неторопливым вечером за вином с Жозефом, я разродился:
– Разыщи Люкс и приведи ко мне.
– Святые хрены… – жалобно протянул приятель.
– Делай что тебе велели!
– Но как мне затащить ее сюда? Она к тебе и на порог не глянет!
К такому я был готов. Приблизившись к помощнику, я в заботливом жесте поправил его сюрко.
– Скажи ей, что я несчастен. Глубоко несчастен!
Жозеф сам открывал двери моего дома и приходил, когда хотел. Сейчас, едва заслышав его шаги, я вынырнул из ковровой теплоты покоев.
– Заглотила? – подавил я чуть ли не истеричный смешок.
– По самое не хочу! Эй! – Жозеф, озираясь, собрался выложить какую-то тайну, – ты знал, что устав избавляет артистов с обезьянами от дорожной пошлины в обмен на кульбит дрессированной зверушки?!
– Откуда ты это…? – вдруг меня осенило, – о нет, я же учил ее наукам!
– Потом, все потом, – шикнул помощник, и провел гостью в комнату.
Низенькая Люкс из-за природной миниатюрности постарела лишь лицом. Ты удовлетворишься тем, что я прогнулся, а я тебя перехитрил. Расправив свои платки и юбки, вновь цветастые, аляпистые, моя желтокожая, загорелая, такая близкая и в то же время чужая Люкс ждала, когда я начну говорить. И я возвестил:
– Сам король приедет на освящение Собора!
Она в фальшивом ликовании присвистнула.
