Оказывается, многие перевозчики, забирая камень из каменоломен, не доставляли его в Боголюбов, а по сговору с Евстафием довозили до середины пути и сгружали в глухом лесу около одного из притоков Клязьмы. Имела место вот какая злокозненная хитрость: начиная с осени сии запасы должны были поставляться в столицу под видом только что добытого камня, то есть добычу можно было потихоньку сократить, присваивая львиную долю денег, пищи, дров и прочих земных благ, выделяемых князем на каменоломни.
Когда я двадцать лет назад строил в Палестине, то сталкивался с подобным лихоимством, но там оно происходило несравненно более скромно: немного завышалась разница между привезенным на строительную площадку и использовавшимся для строительства камнем, и сию разницу вороватые подрядчики списывали на большие, нежели на самом деле, отходы при обтеске. Здесь же ничего не надо было даже списывать на отходы: количество и добытого, и перевезенного белого камня занижалось почти в два раза, и все. В целом размах воровства камня в Суздальской земле выглядел впечатляюще: если перевести его на размеры имперских храмов, то получится, что украли капеллу Карла Великого в Аахене, а если учесть и количество наших церквей, то, наверное, великий императорский собор в Шпайере вкупе с соборами в Вормсе и Майнце.
Прокл, нанявшись к Евстафию под видом крестьянина с лодкою, смог войти к нему в доверие и через некоторое время уже сгружал камень на тайном складе у притока Клязьмы. Разумеется, вскоре сей склад был оцеплен воинами Вышаты Никифоровича. Оставалось только отлавливать приплывающих туда перевозчиков, среди которых оказался и Микита. Вот, оказывается, почему он не захотел работать на моем строительстве: неправедным путем он зарабатывал гораздо больше, ибо Евстафий щедро награждал своих сообщников.
Никого даже не пришлось пытать: с открытием Проклом тайного склада все стало ясно, и все обвиняемые признали свою вину, кроме Якова Осиповича и Яня Лукича. И если Яков, действительно, судил обо всем только по отчетам и мог не ведать темные дела Евстафия Миронеговича и его подручных, то Янь — не мог не ведать, ибо начальствовал над каменоломнями. И все же Янь Лукич вышел вперед и стал говорить с гордым видом, что его, благородного дворянина, обманывали, что он не знал, что происходит у него при добыче и вывозе камня, и что все отчеты составлял Евстафий. На это Прокл заявил, что сам видел, как Евстафий и Янь делят гривны. Янь начал кричать, что это ложь, и пусть его с Проклом рассудит Божий суд.
Андрей Георгиевич слушал все это с бледным лицом, искаженным будто бы от боли. Услышав, что Янь требует Божьего суда, он вскочил с трона и с криком: «Вот тебе Божий суд!» выхватил меч и снес наглому вору голову. Да простит меня Господь, но мысленно я одобрил сей поступок князя, несмотря на нелюбовь к казням и кощунственность его слов. Одобрили и все стоявшие на площади, даже шапки от радости вверх стали кидать.
Князь, с ног до головы забрызганный кровью, вернулся на трон и огласил свой приговор остальным обвиняемым, лежавшим ничком и умолявшим о пощаде. Работники, возившие камень на тайный склад, были приговорены к наказанию кнутом и конфискации их лодок и саней. Якова Андрей от наказания освободил, но обязал оплатить перевозку камня с тайного склада во Владимир. Евстафию же предстояло быть провезенным по всем городам княжества и в каждом городе битым кнутом, он же должен был в это время кричать о своей вине перед князем и Богом. Потом его ждало повешение. Все имущество сего вора было конфисковано. Та же участь постигла и имущество Яня Лукича.
Перевозку камня взял на себя сам Вышата Никифорович, призвав для этого множество воинов и крестьян, отбывающих княжеские повинности, и уже в июле на стрелке Нерли и Клязьмы закипела работа. Шла она быстро, ибо начиналась перед рассветом и заканчивалась после заката, прерываясь только на ночь, а летние ночи коротки. Яков Осипович, со дня суда ни разу не улыбнувшийся и не взглянувший мне в глаза, набрал более сорока дополнительных работников. Для строительства сей церкви князь Андрей Георгиевич велел подобрать самые лучшие сорта камня: строго говоря, белый камень — не совсем белый, он бывает и желтоватым, и розоватым, а для сего храма стали подбирать именно белый.
Вначале я хотел окружить храм белокаменной колоннадою и даже заложил для нее фундаменты, но из-за задержки строительства отказался и от колоннады, и от мощения холма белокаменной вымосткою, перенеся это на следующий год[78].
Одновременно с работою над храмами я занимался и укреплениями: мои познания в сей области оказались более чем достаточными для строительства незатейливых русских крепостей.
