Переоделась, ибо была осыпана насекомыми. На второй день на Малой Арнаутской при помощи Муни устроилась на квартире у бездетных, они же обещали давать мне и обед.
Имея свидетельство за восьмой класс и один год обучения в техникуме, меня зачислили в мединститут, пришлось <сдать> только один экзамен по политической части.
Был сильный голод, студенты голодали. Один товарищ <нрзб.> лежал весь день в постели, чтоб не хотелось кушать. Я получала посылки из дома — коржи и другие продукты, посещала институт, слушала лекции по остеологии, посещала оперный театр: я музыку всегда любила, и мне опера очень нравилась. Не помню, какие оперы я слушала тогда. Но счастье моё долго не продолжалось. Начали студенты постепенно разъезжаться. Мне объяснили, что <если> я достану скелет, <то> сумею и в Гайсине некоторое время учиться. Уже с меньшими мучениями вернулась домой в Гайсин. Меня обыскивали, раскрывали чемоданы. Мы вдвоём вышли на перрон, чтобы купить себе что-нибудь, и поезд ушел, расписания не было. Опять мы переживали, пока дождались следующего поезда. Благо что вещи не пропали — за ними следили другие товарищи. Началась новая эпопея в жизни. Павлуша демобилизовался и поехал в Белую Церковь, где уже его родители жили. Устроился на работу в райкоме, началась у нас переписка.
В течение 1922 года я его письма прятала и скрывала от родителей, а у меня любовь к нему разгоралась. В августе 1923 года он получил отпуск и решил поехать в город Гайсин — авось соглашусь выйти за него замуж, а то он решится жениться на другой, ему уже было 33 года, он <был> старше меня на 10 лет. Родителям он очень понравился, и <они> начали мне подсказывать, что они не возражают считать его зятем. Отношения с ним повернулись в лучшую сторону: я учла, что я очень скучала, никто из друзей меня не интересовал. Павлуша обещал златые горы, что он будет всячески содействовать, чтоб я продолжала учиться. И вот настал момент: 6 августа вечером, сидя на скамейке около дома, решили, что надо с родителями поговорить, чтоб они дали согласие на женитьбу. Ему хотелось, чтоб я с ними поговорила, а я отнекивалась. В общем, он меня оставил одну сидеть, а сам (это было вечером) зашёл в квартиру, побледнел, сказал, что просит дать согласие <на брак>, чтоб, мол, дочь вышла замуж, поскольку полюбили друг друга. Папа и мама ответили: если вы между собой решили серьезно, обдуманно вступить в брак, то они не возражают, и тут же позвали меня и начали поздравлять, удивились, что он, то есть будущий жених, муж, сам вел разговор.
— А где же Хонця? Какие мы дураки.
Сразу послали Гришу в магазин за вином и выпили по рюмке. Стало нам обоим легко на душе.
Маму я просила об этом событии никому не рассказывать.
А мама, конечно, утром, когда мимо нас проходила на кладбище тетя, миме[169] Зисл, она тут же с радостью известила, что помолвлена я с Пинхосом (так его звали).
1 сентября был день рождения Павлуши (так мы его звали, называли его также чужие «Пётр»).
Пригласили моих друзей-подруг: Хонцю Урман, Полю Коган и других.
Приехали родные из местечка Дашева (моей родины): тетя Фаня, тетя Белла, двоюродный брат Евсей. Очень весело провели вечер, пели, танцевали. Мама напекла и наварила, был очень вкусный ужин. Была одета в белое платье из ткани, которую папа привёз из Львова, когда он ездил на заработки в начале Первой отечественной войны.
Настроение было у нас отличное. Когда подруги возвращались от нас домой, они гадали: что за торжество было? Именины[170] или свадьба?
Отпуск Павлуша провел у нас, а потом договорились, что меня подготовят, чтоб поехать уже к нему. Павлуша надеялся, что его переведут из Белой Церкви в Киев, где я буду продолжать учёбу.
Но человек предполагает, а бог, как говорится, располагает. Его направили в г. Бердичев[171] в качестве председателя союза «Пище-вкус»[172]. Он сильно переживал, думал, что я не соглашусь поехать в Бердичев.
Мне уже было 23 года, и менять слова о женитьбе было бы несерьёзно.
Сыграли свадьбу без балдахина[173], но папа настоял, чтоб мы записались в ЗАГСе по закону в то время.
В 1923 году было сложно что-нибудь достать. Пошили мне зимнее суконное пальто, шерстяное платье, в котором я сфотографировалась в первый год <после свадьбы> 26 августа 1924 года. Бельё у меня было. Постель-подушки-одеяло тоже дали.
Пригласили родственников, друзей, приготовили угощение, как водится, и собрались в дорогу. Не догадались пригласить <на свадьбу> родителей <жениха Павла Шойхета>, даже не известили. Допустили глупость, но тогда ещё всё было сложно, правда, киевляне <родители Павла Шойхета> обиделись.
Началась новая эпопея.
