Дверь в церковь отворилась на удивление легко и тихо, словно кто-то следил за петлями. Внутри также оказалось куда меньше следов запустения, чем ожидал Корсаков. Смотря на здание снаружи, складывалось ощущение, что оно готово рухнуть от малейшего ветерка. Однако внутри было сухо – все окна целы, и даже крыша не прохудилась. Никаких птичьих гнезд, никакой паутины. Лавки расставлены вдоль стен, иногда друг на друге в три-четыре ряда, словно импровизированные лестницы или леса. Потолок утопал в темноте.
Владимир опустил походную сумку на пол и извлек из нее самый тяжелый предмет – переносной фонарь, напоминающий те, что используют путевые обходчики на чугунке8. Чиркнули старательно оберегаемые от непогоды спички – и полумрак церкви разрезал яркий желтый луч света. Молодой человек повел фонарем вокруг себя, а затем поднял его выше, чтобы разглядеть стены и потолок. Открывшаяся ему картина пугала и завораживала.
Исправник Родионов проводил пришельца взглядом. Как и ожидал Гаврила Викторович, молодой человек в сопровождении сына Михайлова отправился по раскисшей от непогоды тропе вверх по холму. К старой церкви.
Гости в их город приезжали редко. Раньше хоть какой-то поток давал сплав древесины на юг, но уже лет как двадцать тучные купеческие времена ушли. Город медленно, но верно хирел. Скоро и уездный статус потеряет. Если только его быстрее не смоет в реку жуткое ненастье. Что там говорил батюшка прежде чем увешался крестами и ушел в лес? «
В дверь постучали. Нервно, неуверенно. Не к добру.
– Войдите, – пробасил Родионов.
На пороге возник Семенов из городской управы. Вид человечек имел жалкий – промок до нитки (под ногами мгновенно набралась лужа), дрожал, словно готовился к званому вечеру у святого Вита, но хуже всего глаза. Воспаленные, в красных прожилках, с дергающимися веками. Глаза человека, который толком не спал уже несколько ночей. Как и все в городе. Потому, что ночь и сон приносят кошмары. Такие, что люди зарекаются спать и проводят дни в напряженном полузабытье.
– Гаврила Викторович, беда, сталбыть, – прохрипел Семенов. – С головой-та!
– С головой? – переспросил исправник, а про себя чертыхнулся. Если городской голова тоже сдался, то из здравых и облеченных властью людей в городе никого не осталось, кроме самого Родионова.
– Ага, с ним, – закивал Семенов. – Я-ить захожу к ним, а оне стоять посреди комнаты и…
Вместо продолжения человечек замолчал и начал истово креститься.
– За доктором послал? – спросил было исправник, но осекся. Нет у них в городе больше доктора. Выбрал легкий конец и выписал себе нужную микстуру…
– Так чего он там, говоришь, делает?! – вместо этого рыкнул Родионов, вставая из-за стола.
– Эта… Сами сходите, поглядите! Я туда больше ни ногой! – Семенов начал пятиться к выходу. – И эта… Жонка его… Видать, тоже того! Ну, я побёг!
И прежде, чем исправник успел его остановить, человечек выскользнул из дверей и скрылся на улице. Родионов вновь ругнулся сквозь зубы, сорвал с крючка плащ и отправился в дом городского головы.
Тот жил в солидном двухэтажном каменном доме, одном из немногих в городе. Окнами здание выходило на главную площадь, которую дождь превратил в залитый непроглядно черной водой грязный пруд.
Голова обнаружился в своей гостиной. Вел он себя и впрямь диковинно. Перед ним стояла картина, развернутая тыльной стороной к вошедшему исправнику. Голова вглядывался во что-то на холсте, медленно переступая взад-вперед и вправо-влево, чуть покачиваясь. Затем он несколько раз повернул лицо в разные стороны. Родионов замер, пытаясь понять, что происходит с его давним другом. Его пронзила жуткая и абсолютно неуместная в нынешних обстоятельствах мысль. Безумная. Но… Городской голова двигался перед картиной так, словно глядел в зеркало. Глядел, и ждал. Ждал, что отражение перестанет повторять его движения…
– Сила Игнатьич, – позвал его Родионов. – Ты чего?
– А, Гаврила Викторович, пришел все-таки, – не отрываясь от занятия произнес голова. – Поздно, брат, поздно. Нагрешили мы с тобой. Ведь чуяли, что не так чего-то. С художником этим. Но дали остаться. Платим вот, теперь.
