Я не сплю, но лежу в постели с закрытыми глазами и слушаю их беседу за сборами. Интересно, размышляю я, приложимо ли все, что сейчас говорит мальчику мой муж, к документации звуков и моему собственному проекту? Только не уверена, что смогла бы – или должна – подбираться к моим источникам как можно ближе. Пускай мне все равно придется монтировать архив потерянных детей из их свидетельских показаний и записей, где их голоса рассказывают, что с ними приключилось, мне кажется глубоко неправильным превращать их самих и их судьбы в пищу для СМИ. Зачем? Для чего? Чтобы их могли послушать другие и испытать жалость? Или гнев? А потом сделать что? Никто не бросает ходить на работу и не объявляет голодовок, послушав утром радио. Люди продолжают жить обычной жизнью, каких бы ужасов они ни наслушались в новостях, если только эти ужасы не имеют прямого касательства к погоде.
Наконец мальчик и его отец отбывают из комнаты под дождь, сейчас поливший как из ведра, и дверь закрывается. Я поворачиваюсь на другой бок в попытке снова заснуть. Я ворочаюсь и ворочаюсь с боку на бок, накрываю голову свободной теперь мужней подушкой, еще теплой и немного отдающей п
Утро, яркое, полное дневных звуков, постепенно вступает в свои права. Девочка все еще спит, а ко мне сон так и не идет. В окно я вижу, как вдали из-за толстого одеяла облаков, которым вздумалось зависнуть над нашим крохотным клочком мира, проглядывает солнце, готовясь начать свой дневной путь, но его лучи не в силах прорваться через клубы водяных паров, осветить пространство, прояснить мысли, пробудить в сонных телах бодрую энергию. Я снова ворочаюсь в постели. Муж оставил на своей стороне одну из книг, которые возит в своих коробках, «Звуковой ландшафт» Мюррея Шафера. Я дотягиваюсь до книги и, повернувшись на спину, раскрываю над своим сонным лицом. Из страниц выскальзывает листок и перышком планирует мне на грудь. Это адресованная мужу записка, без даты:
Мне страшно нравится идея «коллекционировать звуки эха» – она великолепно отражает двойственность леса у босави, позволяющую одновременно акустемологически диагностировать здоровье/богатство и живого мира, и «ушедших отражений/ревербераций» умерших, кто по смерти «превратился» в его птиц. Увидимся, и, надеюсь, вскоре.
Помню я это имя, Стивен Фельд. В свое время мой муж учился записывать и осмыслять звук вместе с группой музыковедов-фольклористов, лингвистов и орнитологов, они собирали образцы звуков в дождевых лесах и пустынях. Студентом он читал и слушал материалы Стивена Фельда, он акустемолог и вслед за Мюрреем Шафером считает, что в производимые людьми звуки, будь то музыка или речь, обязательно вплетается эхо окружающего ландшафта, недаром Фельд всю жизнь собирает примеры этой невидимой глубинной связи. Еще в конце 1970-х годов Фельд записывал погребальные плачи и ритуальные песнопения народа босави в Папуа – Новой Гвинее и только потом сообразил, что его записи – не что иное, как вокализованные карты местных ландшафтов, как они видятся летающим над ними птицам с высоты и при быстрой смене точки обзора. Фельд начал записывать птиц, потом несколько лет прослушивал сделанные записи и понял, что босави воспринимают голоса птиц как эхо или «ушедшие реверберации» – как отсутствие, превратившееся в присутствие; и в то же время как присутствие, делающее отсутствие слышимым. В погребальных ритуалах босави подражают голосам птиц, потому что считают их единственными на свете существами, которые отражают отсутствие. По словам Фельда, босави воспринимают пение птиц как «голос памяти и отголоски предков».
