Рязанец невольно усмехнулся: быстро же тот распорядился свалившимися ему деньгами. А сверху припекало солнце, скошенная трава, вобравшая в себя все запахи лета, густо шибала в нос, покалывала руки и лицо. Вдобавок за воротник Капитону заползла какая-то крупная насекомина, и теперь по-хозяйски копошилась на его спине.
– Что-то конёк мне этот сильно знакомый… Ты хозяина его, случаем, не видел? А, Антип?
Капитон напрягся и перестал дышать. Только правая его рука медленно поползла к рукоятке топора на случай, если Антип его выдаст.
– Некогда мне по сторонам пялиться… До кузни еду, тороплюсь. Колесо вон того и гляди развалится, обод надо новый ставить… А мне ещё на луга съездить нужно до темноты…
Недоверчивые подозрительные глаза, настороженно выглядывающие из-под густых бровей, продолжали цепко ощупывать окрестности, время от времени возвращаясь к подрубленному хвосту стоящего у коновязи жеребца.
– Колесо, говоришь? А ну, стой! Куда поехал?
Антип, чертыхаясь про себя, вынужден был покориться, в очередной раз натянув вожжи.
Капитон, ухватив поудобнее топор, ждал. Он уже понял, что обутый в новые красные сапоги Егор явно что-то заподозрил, и уже не отцепится от своей жертвы, как волк, почуявший свежий запах крови раненой добычи. И вдруг кривая ухмылка поползла по заросшему до бровей лицу стражника.
Быстро спешившись, Егорушка снял с плеча лук, неслышно ступая, подошёл к коновязи и, погрозив Антипу кулаком, отвязал поводья. Конь, почувствовав свободу, неуверенно потоптался на месте, коротко заржал, а потом двинулся прямиком к телеге. Антип с сожалением посмотрел на него и отвернулся. Он уже догадался, что последует дальше, и теперь с озабоченным видом разглядывал лапоть на своей правой ноге.
Конь, между тем, спокойно подошёл к тому месту, где прятался Капитон, и радостно всхрапывая, замотал головой, разбивая тяжёлым передним копытом комья засохшей грязи.
– Ну что, морда рязанская, попался? – голос у Егора аж звенел от самодовольной радости. – На мякине хотел нас провести? Только не на того нарвался, милок! И ведь умудрился придумать Москву какую-то, паскуда! А ну, давай вылазь, пока я тебя самолично не порешил!
– Сапоги сымай!
Сзади Егора, очень близко от него, кто-то стоял и дышал ему прямо в затылок. А потом он почувствовал, как чья-то крепкая рука приобняла его за плечи, а в бок ему что-то упёрлось, и это что-то (а в таких вещах Егор хорошо разбирался!) могло быть только ножом.
Медленно обернувшись, он увидел того человека, которого только что грозился самолично порешить. Капитон ему приветливо улыбался, и со стороны могло показаться, что встретились на улице два приятеля, которые давно не виделись. Вот только у одного зачем-то был натянут лук, но мало ли что в жизни происходит необъяснимого и странного?
– Лук-то опусти, дубина муромская. А то подумают люди, что наш Егор совсем спятил: в телегу стрелять собрался. Чем это она так перед тобой провинилась? Чего молчишь-то, а? Язык проглотил? Али сапоги свои пожалел? Они ведь на мои деньги куплены. Запамятовал? Давай, давай, сымай их, мне ждать-то некогда, сам понимать должен…
Нож, приставленный к боку, внезапно ожил и начал буравить своим остриём Егорушкин кафтан, подбираясь узким лезвием до самой кожи. Муромский городской стражник, клацнув от страха зубами, бросил на землю ненужный теперь лук, и, ни слова не говоря, направляемый сильной рукой, послушно полез на телегу.
Там, утопая задом в мягкой траве, он с трудом стянул с себя новые красные юфтевые сапоги, и, пряча глаза, протянул их рязанскому разбойнику, который среди бела дня, посредине родного города, а не тёмной ночью на большой дороге, ограбил его и чуть не убил. Хотя в последнем Егорушка ещё не был уверен.
– Ну, вот и ладненько. А то нехорошо получается: я у вас в гостях – и без подарка уезжать приходится.
Ловко спутав руки Егора его же кожаным ремнём и подмигнув Антипу, Капитон с силой хлестнул плетью запряжённую в телегу кобылу, и та, взбрыкнув задними ногами, понеслась не разбирая дороги.
Мелькнувшие за окнами ближних домов лица тут же исчезли, предпочитая наблюдать за происходящим из-за занавесок. А Кусай, полюбовавшись на сапоги, спрятал их в мешок, вскочил на своего коня и пошёл, набирая ход, вниз по улице в сторону крепостных ворот.
Пастух, рослый, широкоплечий парень, сидел на обочине дороги недалеко от сторожевой башни и, закатив незрячие глаза к небу, с силой дул в берестяной рожок.
Мелодии не было, а были просто звуки: белые, резкие и чуть гнусавые, которые то неслись вдаль, вибрируя в унисон с ветром, то застывали на месте, увеличиваясь и разрастаясь, подобно огромному бычьему пузырю.
Коровы, козы, овцы шли и шли со всех сторон Мурома-городка к месту сбора, постепенно заполняя центральную улицу на всю ширину.
