— Ну, самомнение на месте, значит, и остальное должно быть в норме, — подытожил собеседник. — Кроме шуток: нам буквально вчера доставили прелюбопытную opera anonima[8]: мол, регулярно свершается сатанинский обряд, там-то и тогда-то. Как раз подкинули, когда вы отправились в путь, если не ошибаюсь. И что думаете? Взяли по этой наводке натурального культиста.
На слове «культист» Франк фыркнул и отвернулся. Плечи его мелко тряслись. В глазах Буркхарда тоже бегали озорные искорки, так что Курт не выдержал и подался вперед.
— Кифер, ну вы-то хоть не дразните. Что там у вас?
Штутгартцы переглянулись и неприлично заржали в голос. Старший, впрочем, довольно быстро прокашлялся, потер ладони и кивнул:
— Сходите посмотрите сами. В камере сидит: скажете стражу, что я разрешил. Одна просьба: раскру́тите на что серьезное — не забудьте поделиться!
— Id est, вы отдаете взятого лично подозреваемого другому следователю на допрос? — Курт сощурился. — Не нужно быть семи пядей во лбу, чтоб учуять подвох. Но вы правы, мне уже любопытно. Пойду гляну.
С первого взгляда могло показаться, что в камере сидит укутанный в обширную, долгополую рясу монах преклонного возраста. Правда, тут же возникал вопрос: кто дозволил арестованному остаться в одежде, которая явно могла изобиловать потайными карманами или послужить средством для самоудавления? Впрочем, страж, даже не стоявший, а присевший на табурет напротив решетки, смотрел на своего подопечного спокойно. На лице его порой словно мелькала тень улыбки, и будто бы только служебный долг мешал той проявиться во всей полноте.
Когда Курт подошел ближе, стало заметно, что заключенный не так уж стар. Длинная, колоритная борода смотрелась на его щеках и подбородке несколько чуждо, хоть и убедительно, а морщины темнели глубже, чем должны были. При виде майстера инквизитора «монах» вскочил довольно резво, что только усугубило сомнения.
— О, майстер… — он замялся, не зная как обращаться, и Курт подсказал:
— Гессе. Майстер Буркхард основной следователь по твоему делу, но мне разрешили задать пару вопросов.
Сказано было в том числе и стражу, поэтому тот понятливо кивнул, но не отошел в сторону сразу, а показал свободной рукой на деревянный короб, стоявший чуть далее.
— Вот, нашли при нем. Улики.
Подозреваемый на фамилию отреагировал правильно — расширил очи и отпрянул назад. Но потом повел себя парадоксально: сделал пару шагов в сторону дознавателя и приник к решетке.
— Сам знаменитый Курт Игнациус Гессе фон Вайденхорст, рекомый Молотом Ведьм?! Да не могло мне так повезти!
— Отступи к стене, — велел Курт, стараясь не выдать озадаченности. — Страж откроет дверь, я войду. Будем говорить.
«Монах» послушно отошел, запахнув свою «рясу» плотнее, и на разгладившихся складках стали видны нашитые поверх ткани письмена диковинного вида. Знаки были крупными, чтобы их наверняка можно было углядеть издали.
Прихватив короб с уликами, Курт прошел внутрь и стал напротив задержанного. Тот послушно жался у стены, но на следователя смотрел с интересом, приправленным смущением и досадой. Страха во взгляде не было.
— Итак. Имя? — вопрос был ad imperatum[9], да и обращаться к подследственному как-то было нужно. Тот с готовностью выпалил:
— Вилли. Вилли Шпеершуттельн я, майстер Гессе.
— И занимаешься… — протянул Курт, уже догадываясь, что услышит.
— Актер, да. А вы ведь уже и сами поняли.
— Плохо, когда подследственный читает инквизитора, — усмехнулся читаемый инквизитор. — Но да, я начал подозревать — с явления бороды. Чем ты ее так приклеил?
— О, это мой личный рецепт, — оживился Вилли. — Там недостаточно самого клея, нужно ещё подкрасить основу так, чтобы не было отличимо от тона лица…
— И чтобы легко смывалось, когда потребуется сменить образ, — поддакнул Курт. — Потом продиктуешь, для протокола и на пользу Конгрегации. И все же: на чем тебя взяли? Неужели приносил жертвы Дионису? Но это не греческие символы.
Он показал на «рясу», и актер смущенно дернул полой одеяния.
— Право слово, я даже не знаю. Сам придумал: начертил как-то со скуки, чтобы смотрелось поубедительнее, а потом понял: да, для роли подойдет… Простите, отвлекся: вы спросили, что я делал? Отвечу: репетировал. Ваши коллеги арестовали меня в самый разгар сольного прогона.
— Ночного прогона? — прикинул Курт, вспомнив разговор с Франком. Вилли закивал с энтузиазмом, тряся бородой, словно голодный козел.
— Этот actum[10] должен происходить в полночь. Зловещий малефик взывает к тайным и темным силам…
— А малефик — это ты?
— Ну да! — оживление на лице собеседника было неподдельным. — Убедительно сыграть злодея, чтобы у того были и мотивы, и харизма, и достоверность… Сие есть дело непростое. Иначе герой, одерживающий верх, собственно, героем смотреться не будет. Великого человека делают великие враги.
— Хорошо. Но младенец-то зачем?
— Так жертва же!
— Вот это серьезно, — сдвинул брови Курт. — Где ты его взял? Похищение новорожденного — за подобное можно и до костра дойти.
