На похоронах она старалась ни с кем не заговаривать, а главное, не давать повода заговорить с собой. Сложнее всего оказалось избежать разговора с Густавом. Тот был заметно пьян и оттого не в меру общителен. Сбежать от его многословных и не всегда вразумительных выражений соболезнования и сочувствия оказалось непросто, но в конце концов Марте удалось отделаться от приятеля Дитриха.
Дни медленно потянулись один за другим - однообразные, серые, унылые, и дело было не в том, что на смену дождливому, промозглому октябрю подступал мрачный, холодный ноябрь. Будь на дворе наполненный пением птиц и благоуханием цветов апрель, вдове Дитриха Ланца едва ли было бы легче. По утрам она подолгу лежала в постели, глядя в пространство и не находя в себе сил подняться и заняться повседневными делами. По вечерам, напротив, засиживалась у очага, уставившись в огонь, словно надеясь что-то в нем увидеть - не то прошлое, не то будущее. Марта не знала, чего ради продолжает жить, выходить на рынок, стряпать, прибирать в доме, стирать белье; она старалась не задавать себе этого вопроса, чтобы случайно не ответить на него так, как не пристало доброй католичке да вдобавок вдове инквизитора...
Из серой мути бессмысленности и безысходности ее временами выдергивали заглядывавшие на огонек гости, все больше незваные, но неизменно принимаемые хозяйкой дома. К Марте повадились захаживать две или три соседки, раньше предпочитавшие держаться подальше от обиталища следователя Друденхауса, а с его женой перекидываться парой слов по дороге с рынка. Заглядывали и сослуживцы Дитриха, особенно Густав; Керн также навестил Марту еще пару раз. Не показывался только Курт - должно быть, все еще ощущая вину за то, что Дитрих погиб, отвлекая врага от него. Сама Марта молодого инквизитора ни в чем не винила: в конце концов, это и вправду хорошая смерть для таких, как ее покойный супруг.
За осенью наступила зима, следом пришла весна. Смену времен года Марта отмечала механически, по привычке, как и все, что продолжала делать. К Рождеству она перестала плакать каждую ночь. После Сретения начала по временам улыбаться - не выжимать из себя вежливую гримасу в ответ на пожелания доброго дня, а по-настоящему улыбаться, хоть и редко.
Соседки стали заглядывать чаще, служители Друденхауса - реже. Марта вовсе сочла бы, что господа конгрегаты о ее существовании если не забыли, то утратили к нему всякий интерес, если бы не Густав. Тот продолжал навещать вдову покойного сослуживца каждую неделю, порою не по одному разу. Поначалу порывался вспоминать Дитриха и травить не всегда правдоподобные байки об их совместных похождениях, но Марта упросила этого не делать. В этом доме и так каждый угол и каждая вещь напоминали о покойном, а от воспоминаний пока становилось больно, а не тепло. Она понимала, что время лечит если не все, то многое, и надеялась, что когда-нибудь будет с мягкой улыбкой слушать подобные рассказы и сама предаваться воспоминаниям о лучших годах своей жизни, но сейчас это было выше ее сил.
Райзе выслушал ее и понял на удивление быстро. Теперь он рассказывал безобидные и безвредные для сторонних ушей байки со службы - о новом молодом следователе, присланном в Кёльн на замену переведенному куда-то Курту. О самом бывшем сослуживце Густав говорить не любил, а если приходилось к слову, отзывался сухо и скупо. Однажды, еще в начале зимы, Марта попыталась выспросить, за что Райзе так невзлюбил парня, мимовольно пробуждавшего в ней материнские чувства. В ответ тот буркнул что-то неразборчивое, сводившееся к "это дела служебные". Больше она не спрашивала: двадцать шесть лет супружеской жизни со следователем Конгрегации приучили Марту не вмешиваться и не задавать вопросов о том, что касалось службы.
Гостям Марта была рада - при них дом становился не таким пустым и унылым. В какой-то момент она с легким удивлением (хотя было ли, чему удивляться?) поймала себя на том, что с язвительным, порою даже желчным, не слишком-то обходительным Густавом ей разговаривать проще, чем с новыми приятельницами - такими же, как она, горожанками среднего достатка. Марта никак не могла отделаться от ощущения, что, о чем бы они ни говорили, у каждой из них на кончике языка вертится с трудом сдерживаемый вопрос: "И как же только вас угораздило связать свою жизнь с инквизитором, госпожа Ланц?". Райзе же не задавал и не держал в уме глупых неуместных вопросов, да к тому же, будучи хорошим приятелем, почти другом Дитриха, по-настоящему понимал и во многом разделял ее горе - это она чувствовала, даже если они говорили на другие темы, - и это сближало.
