Профессор Стрелецкий присел на гладкий камешек посреди темно-зеленой лужайки между двумя маленькими церквушками и прислушался. Он подумал, что вот эта тишина когда-то ушла отсюда на картины Нестерова с ясноглазыми лесными отроками, а сейчас вернулась вновь.
Рядом со Стрелецким стояли Тася и Волошин. Они тоже слушали эту чарующую тишину, вдыхали сладкие и горькие запахи трав, следили за меркнувшим заревом заката. Но они не видели того, что видел на этом холме старый профессор.
Стрелецкий заговорил тихо и торжественно, как сказитель древних былин…
Стрелецкий умолк. Он глядел на маленькую церковь
Иоанна Предтечи, высившуюся на холме среди юных, радостных берез.
– Вот здесь, в этой церкви, четыреста лет назад стоял гробик первого сына царя Ивана Васильевича, младенца
Дмитрия, умершего в пути, когда молодой Грозный с царицей Анастасией предприняли путешествие из Москвы на далекий север, сюда, в обитель Кирилла Белозерского… Я
прочел вам сейчас отрывок из старинной былины «Кириллов езд», которую нашел в пыльных архивах монастыря. Неизвестный автор в этой былине подробно описывает путешествие Ивана Васильевича и его молодой жены Анастасии Романовны…
– Анастасия… – прошептала Тася. – Ее тоже так звали… Ваня!
Волошин взглянул на нее:
– Я, Настенька!..
– Как имя вашего отца?
– Его зовут Василием, – просто ответил Волошин. – А
что?
– Ничего… Я так…
«Иван и Анастасия… Государь Иван Васильевич и его молодая жена Анастасия…»
Мысль Таси заметалась, как птица в тенетах, но ее сковал ровный голос Стрелецкого, прирожденного лектора, превратившегося вдруг на чудесной лужайке романтического монастыря в сказителя былин о седой старине. В
далеком прошлом Тася увидела…
Это было четыре века назад, на закате солнца… Множество цветных парусов еще трепетали на расписных барках флотилии, бросившей якоря у стен Сиверского монастыря. Самая большая барка, с царским шатром на палубе, пристала к берегу, и по мировой сходне ее, покрытой ковром, сошел молодой Грозный. Был он ростом почти высок, но не долговяз и одет просто. Большие карие глаза смотрели строго, даже сурово… Под благословение к толстому, багроволицему игумену Иван подошел быстро и деловито. Затем поднял голову. С трудом разжав губы, вымолвил:
«Горе у меня, отче…»
Игумен прислушался к рыданиям Анастасии Романовны в царском шатре на барке и ответил, тяжко вздохнув: «Гонцы донесли печальную весть, государь… Молиться надо… Господь тебя, как святого Иова, испытывает…»
«Воля божья… – угрюмо сказал Иван. Он повысил голос: – Княгиня Ефросинья и враги мои небось рады будут!.
Нет у меня наследника!. Братца моего двоюродного, дурачка Володимера, на великокняжий престол протчат. А
землю русскую по уделам разворуют…»
Он скрипнул зубами. Затем, оборотясь каменным лицом в ту сторону, откуда прибыли его барки, хрипло крикнул:
«Ан нет! Не бывать тому!. А старую суку Ефросинью я сюда, в Горицкую обитель, пошлю да в келью под замок посажу38!..»
38 Иван Грозный действительно сослал впоследствии в Горицкий женский монастырь княгиню Ефросинию Старицкую, представительницу боярской оппозиции Грозному; будучи уличена в новом заговоре, княгиня Старицкая по приказанию Грозного
Игумен молчал.
«Перенеси, отче, новопреставленного младенца Дмитрия во храм Иоанна Предтечи и сегодня же отпевание учини», – приказал Иван и пошел к монастырской стене, за которой уже были возведены для него и для свиты деревянные хоромы…
