Вася утопил подвесной мотор шлюпки и опять ходит мрачный. Обвязывался веревкой, нырял, но безуспешно.
У Пятницы в кладовой есть весла, но он никому не дает, и на берег можно добраться лишь рейдовым катером, который появляется по утрам и поздним вечером.
На этом катере и привез из города Сапунов «пренеприятные известия»: переводов для команды нет, зато дожидалась на почтамте телеграмма из треста: «Выслали тридцать пар рукавиц для работы с тросами. Точка. Баренштейн. Точка».
— Утешили! — поежил чубчик Пятница. — Помнится, в Тобольске такое же извещеньице получали! А?.. Торговать будем варежками? Вот и деньги… расплатиться за Васиного утопленника! А то куда нам шестьдесят пар? Куда?..
Надо б заняться изучением систем станции, но голосу разума и Гены Бузенкова внял только Заплаткин. Не дожидаясь повторных указаний, а, скорей, по собственной воле, облачился Миша в спецовку и надолго залез в котельное отделение, собираясь самостоятельно развести пары и дать наконец в душ горячую воду.
Леня Мещеряков сочиняет длиннейшие письма в Севастополь. А то вдруг спохватится, словно устыдится, начинает возиться с электроаппаратурой: паяет, контакты зачищает. Смотреть приятно!
Но вот стучит Леня в дверь каюты Сапунова.
— Проголодался? — откликается Виктор.
— Нет! Нет, ты послушай, что о нас пишут!
— В местной газете? Как там нас чуть ли не героями называют? Это я уже читал!
— Да нет — Сервантес! — и Леня устраивает за дверью громкую читку: — «Матросы — народ безбожный и грубый, для них понятен только тот язык, которым пользуются на корабле. В хорошую погоду они прилежны, а во время шквала — лентяи: когда бывает буря, все они охотники командовать, а исполнять приказы не любят, у них один бог на свете: это сундук и общий котел…»
— Хорошо, Леня! Понял, на что намекаешь. Оставь в покое великого Сервантеса, спускайся на камбуз, общий котел нас дожидается…
Томительно тянутся дни. Мимо «Северянки» натужно проходят суда-то на юг, в сторону Оби, то к северу, в Заполярье, к полуострову Ямал, где, по слухам, держится еще лед в устье губы, а поскольку слухи эти не проверены, команда со дня на день ждет отплытия. Но оно отодвигается, и парни, собираясь после обеда в канцелярии за длинным столом, с ожесточением лупят по сверкающей полировке доминошными костяшками.
Хоть бы случилось какое-нибудь приключение, но и оно не происходит, и только дивятся парни суетливой беготне Гены, от которой он еще больше осунулся, принялся для солидности отращивать бороду, и щетина на скулах прет кустисто, клочковато, как трава на скудной почве.
Гена влетает в канцелярию и с порога повелевает:
— Кончайте стучать! У нас авария!
— Авария, Геннадий Николаевич? У кока сгущенка кончилась? — как всегда, ерничает Вова Крант.
— Может, плотик свистнули и коньяк выпили? — говорит Вася, продолжая следить за игрой. Вася намекает на то, что в спасательных плотиках — слышали от Глушакова — хранится НЗ — коньяк, шоколад, консервы. Пятница наказывает всякий раз вахтенным доглядывать плотики, поскольку с палуб украсть больше нечего.
— Этта что такое? — выходит из равновесия Иван, когда Гена привел заинтригованных доминошников на корму. Часть леерных ограждений растерзана и смята, будто многотонным молотом поработали.
Глушаков поник, почесывает лысину:
— Ну вот, клюнул жареный петух!
— Кто утворил? — наседает Пятница на ни в чем не повинного «главного инженера».
— Вон тот… пароход, — показывает Гена. — Маневрировал, маневрировал возле кормы и зацепил.
Глушаков, как самый опытный в административных делах, предлагает составить акт и передать его в контору порта. Сокрушаясь и вздыхая, отправились писать акт.
— Я никогда не сочинял таких бумаг! — отказался Бузенков, когда ему придвинули чистый лист.
— А ты, Гена, бери сразу на боженьку, чтоб почувствовали, с кем дело имеют, — советует Вася на полном серьезе.
— Значит, так — бери химический карандаш и начинай: добрый день или вечер, шлем поклон и желаем…
— Заткнись, Вова, — вспыхивает Вася. — Я говорю, на боженьку, чтоб почувствовали!
— Начинай по порядку, — хмурится Глушаков. — Мы, нижеподписавшиеся, составили настоящий акт в том, что сегодня, второго августа сего года, в пятнадцать часов портовый теплоход под номером шестьсот двадцать три… двадцать три… при маневрировании на рейде смял леерные ограждения…
— Нормально диктует, — сказал Пятница.
Вася тихо, но отчетливо произнес:
— А ты не вякай!
— …Смял леерные ограждения па корме плавстанцни «Северянка»… Так — так. Ну и, значит, требуем наказать виновных и прислать сварщика, чтоб отремонтировали.
— Может, проще: и возместить убытки? — сказал Гена, отрываясь от писанины.
— Я ж говорил, надо такое ввернуть, чтоб поняли! — встрепенулся Вася.
Затем Пятница наказал еще Гене, чтоб зашел в диспетчерскую да разузнал наконец: долго ли они будут кантоваться? Что за порядки: бросили посредине реки — и думай что хочешь! Хоть бы попроведывал кто, заглянул — так и так, мол, граждане, моряки — энергетики, не беспокойтесь, мы печемся о вас!
