Андрей понимал все. Он познавал предсмертную мудрость, он уже почти мог отдалиться от мира, спокойно созерцать его со стороны. Но вдруг, затмевая все - и боль, и отчаяние, и мудрость старца, - откуда-то из глубины накатывалась на него неистовая жажда жизни. Жить, жить! Во что бы то ни стало жить! Вот она, Аня, близкая, нежная!.. В ней - светлая жизнь с надеждами, мечтами… Ведь они мечтали совершить что-то необыкновенное!.. И неужели теперь ничего не будет сделано? Ничего не останется?.. Стены каюты сдвинутся еще теснее… совсем сдавят… потолок опустится к самым глазам… а глаза закроются… И Андрей усилием воли приоткрывал веки, видел дорогой профиль, пушок на щеке, видел жизнь и не хотел, не мог отказаться от нее!
Полный черных провалов и ярких пятен, надвигался бред. Последние впечатления, отрывки сцен, неясные мысли и образы странно перемешивались в обожженном жаром мозгу…
Напрасно Аня то и дело поправляла мешочек со льдом у Андрея на лбу. Мозг его пылал, губы запеклись. Аня наклонялась к ним, улавливала едва слышные слова. Но что она могла понять в мгновенных вспышках затуманенного сознания!..
Андрей шептал. Аня почему-то старалась запомнить, что он шептал. Запомнить она еще могла, но понять!..
- Холод… холод… - повторял он, и Аня прикрывала его тремя одеялами, хотя озноба у него не было. - Холод между берегами, продолжал он, и Аня вспоминала их разговор об Америке. И вдруг он явственно произнес: Америка… - Потом он, должно быть, переживал последнюю драму в море. Он твердил: - Бак, плавающий бак… нет, плавающая труба… длинная, очень длинная труба… На одном конце советский человек, на другом американец… Труба, как туннель…
Он впадал в забытье, замолкал на час, потом начинал метаться и опять бредил плавающей трубой. И вдруг вспомнил самолет.
- Обгоняет звук… Вот это скорость! - отчетливо говорил он с закрытыми глазами. - И это в воздухе… А воздуха нет… Дышать нечем… Аня дрожащей рукой тянулась к кислородной подушке, а он отталкивал шланг. Не будет сопротивления воздуха, - неожиданно говорил он. - Из трубы ведь можно воздух удалить… Тогда скорость еще больше…
И Андрей обжигающей рукой сжимал занемевшие Анины пальцы и все шептал, шептал:
- Не нужно холода… ведь на обоих концах трубы были люди… Кольцо хотел подарить… А труба была под водой… И пусть будет под водой… как в пруду… не помешает кораблям, льдам… ничему не помешает!.. Будет длинная, длинная… На одном конце Америка, на другом - Советский Союз…
Аня ничего не понимала. Конечно, и Андрей не давал себе отчета в том, что говорил. Но в его воспаленном мозгу происходила титаническая работа: воспоминания детства, впечатления дня, проблемы современности и мечты о будущем - все это смешалось, взаимодействуя, как в неведомой химической реакции, слилось, породив что-то новое, никогда не существовавшее…
Во всякой болезни кризис наступает, кризис проходит. А после кризиса…
Аня поняла, что кризис у Андрея миновал.
Он больше не бредил, был в полном сознании, но каким-то отсутствующим взглядом смотрел в угол каюты и ничем не интересовался. Его новое состояние было еще ужаснее бреда.
Вася умер.
Аня накрыла его с головой простыней. Он лежал на койке, утонув в матраце, какой-то странно плоский.
Аня боялась мертвеца, но еще больше она боялась оставить с ним Андрюшу. И, дрожа от ужаса, она продолжала сидеть, не шла к врачу…
Андрей не мог не знать, что Васи не стало.
Не хлюпало больше в Васином горле. Часы на Аниной руке тикали, но не заглушали ударов ее сердца.
Андрей, конечно, все знал о Васе…
Но его теперь ничто не интересовало. Его уже не было с Аней. Она, наконец, поняла это и решилась на самое последнее, жестокое средство… Она хотела хоть чем-нибудь воздействовать на Андрея, хоть на миг возбудить в нем интерес к действительности.
- Ведь Вася умер…
Андрей не отвечал, равнодушный, спокойный.
Аня наклонилась к нему близко, словно не веря своим глазам, и повторила:
- Ты слышишь? Васи нет… умер он… Неужели же ты…
- Знаю, - только и сказал Андрей.
Это произнес уже не Андрей. Это сказал кто-то другой, чужой, далекий. Аня не выдержала и в слезах выбежала из каюты. Она долго рыдала на груди у судового врача Елены Антоновны Барулиной.
Васю унесли. Андрей безучастно наблюдал, как возились два знакомых ему матроса, как болталась у Васи худая татуированная рука, когда его неловко вытаскивали в коридор, чтобы там положить на носилки.
Васину койку откинули к стене. В каюте стало просторно и пусто.
Пересилив себя, Аня вернулась к Андрею и снова не узнала его. Она решила быть около него до конца.
…Два дня Андрей молчал, ни разу не позвал Аню.
Аня не понимала, откуда у нее берутся силы. Она боялась уснуть, пропустить малейшее Андрюшино движение.
На третий день после смерти Васи, когда Аня дремала на своей табуретке, Андрей вдруг позвал ее:
- Аня!
Девушка подумала, что ей послышалось, но на всякий случай нагнулась к больному:
- Андрюша, милый, ты звал меня?
Андрей помолчал, потом сказал:
- Да нет… уже не надо.
- Почему? Ну, скажи, что ты хотел…
Андрей молчал.
- Что-нибудь важное?
Умирающий кивнул головой.
