У Березина были фабричные жаканы.
— А тебе приходилось стрелять жаканами в эти дни?
Нет. Березин в этом году не встречался с медведем. Афанасьев допрашивал:
— А в Кольсбее есть еще у кого фабричные жаканы?
Березин не знал. Свои два он брал в прошлом году на Груманте, у Остина… Афанасьев стоял возле времянки, задумчиво тер кулаком подбородок: снег и лед растаяли на коленях, рукава были мокрые. Не обсушившись, он ушел. Через три часа вновь разыскал Березина, спросил:
— А Дудник часто теперь бывает в Кольсбее?
За последние четыре дня Дудник каждый день появлялся в Кольсбее. Охотился в Колесдолине, возле Альтерота, в Лайнадале, на склонах гор груди Венеры, искал куропаток на мысу Пайла, выходил на лед возле мыса.
— А он не говорил тебе: у него есть фабричные жаканы?
Нет. Но Березин слыхал, что в прошлом году, когда Дудник жил в Кольсбее, он отдал Остину за кошки двадцать фабричных жаканов и банку бездымного пороха «Сокол».
Афанасьев ушел.
Он обошел всех охотников порта, у каждого спрашивал: есть ли фабричные жаканы, у кого брал, кому давал, стрелял ли фабричными жаканами в этом году. Разговаривал с Дудником. Они стояли возле ворот гаража кольсбеевского отделения пожарной команды, разговаривали минут десять, потом разошлись. Афанасьев тотчас же уехал на Грумант, Дудник остался в Кольсбее. Примерно в пять часов дня Афанасьев позвонил в Кольсбей дежурному по отделению, спросил:
— Дудних у вас?
Дудник сидел в «брехаловке», сушился после охоты, играл в домино. Афанасьев попросил:
— Са-ас-просите у него: сегодня он должен дежурить в грумантском клубе — он будет дежурить или кто другой?
Дудник собирался на Грумант.
В начале седьмого Афанасьев и Дудник сошлись на площадке между клубом и общежитием № 6…
Батурин велел разыскать «немедля» Афанасьева, Дудника — потрясти: из-за чего они не поладили? Ни Афанасьева, ни Дудника я не нашел. Афанасьев вышел накануне из дому с ружьем за плечами, ушел в ущелье Русанова, к Чертовой тропе; Дудник взял свое ружье, кошки — о тправился стрелять куропаток на осыпи под скалами Зеленой. Я не стал гоняться за ними, — мне было не до них.
Весь день полыхало над холодной землей холодное солнце. Небо было чистое, снег был сухой. Вечером дохнул ветерок с гор: соскользнули с Зеленой и Линдстремфьелля облака — побежали в сторону Гренландского моря, — снег завихрился над Грумантом.
Весь день я не находил себе места, ночевал на Птичке, в консульской спальне — ворочался с боку на бок, курил папиросу за папиросой, не мог уснуть… думал. Мы — правильно, Рая! — «разные люди». Принуждая меня уступать, ты добилась: сделалась хорошим хирургом, тебе хотелось теперь жить спокойно, уверенно. А я оказался для тебя теперь лишь Романовым — человеком, который вечно ищет чего-то, не может найти, мучает и тебя… не дает возможности жить уверенно. «Разные».
Всю ночь мела с гор, из ущелья поземка, заметая следы всего, что жило и передвигалось в эту ночь на земле, затерянной во льдах самого холодного океана. Когда синеватые сумерки белой шпицбергенской ночи стали наливаться голубизной восходящего где-то за горами солнца — поземка улеглась, — понял я и другое. Мать моих детей, жену я мог вернуть, но женщина не хотела жить моей жизнью — у нее уже давно была своя жизнь; женщины, которые не сразу уходят, не возвращаются, а на короткой веревочке узелка не завяжешь.
А когда в голубом небе уже полыхали лучи невидимого из-за скал солнца — было утро, — решение пришло само по себе: жить, Романов, надо начинать сызнова.
Но… жизнь продолжалась.