В чем и расписываюсь:
С настоящим документом ознакомились:
Афанасьев прочел «Обязательство», расписался, подошел к Гаевому… ничего не сказал. Корнилова долго смотрела на лист бумаги, исписанный бисерным четким почерком, долго ничего не могла понять, потом посмотрела на Гаевого, вновь разревелась.
Гаевой надел на руки жениху и невесте приготовленные к свадьбе подарки, — золотые часы; из свадебных запасов, сделанных им, достал, раскупорил бутылку «Советского шампанского».
Лишь после того как Ольга Корнилова побежала домой переодеваться и Афанасьев с Гаевым остались вновь одни, Афанасьев вынул из чемодана и положил на стол перед Гаевым радиограмму Бориса:
Радиограмма была датирована 16 февраля. Гаевой спросил:
— Когда ты получил ее, Вовка?
Афанасьев сказал:
— Семнадцатого.
Гаевой подошел к Афанасьеву:
— Ты подумал, что «доброжелателем» могу оказаться я, потому не показал мне радиограмму?
Афанасьев не ответил.
Праздник Дня Советской Армии и Дня солнца в комнате Афанасьева и Гаевого был и праздником Афанасьева и Корниловой — их свадьбой, о которой знали лишь Гаевой, Остин, Березин, Шилков — люди, на которых можно было положиться.
— Вот почему, Александр Васильевич, — говорил Гаевой, — я был как дурной на этом вечере. Недоразумение сгладилось между нами, но то, что Вовка мог подумать обо мне… Такие обиды сразу не забываются.
Романов перечитал последнюю запись Афанасьева, сделанную в дневнике:
«Март 1958 г. Лешка лучше меня. Не знаю: будет ли у меня когда-либо друг?.. Останется ли другом Лешка?… приду к нему как тот, кем я был для него прежде. Я уверен…»
— Я думаю, Александр Васильевич, — говорил Гаевой, сидя на кровати, — «доброжелатель» — это Дудник. Он умеет бить из-за угла… Это его почерк… Я думаю, и теперь Вовку ищут не потому, что он заблудился на охоте и сам попал в какую-то беду, — его ударил из-за угла Дудник… Сейчас придут Андрей и Жора, Александр Васильевич…
Романов встал. Гаевой вынул из-под подушки горячую кастрюлю, окутанную газетами, полотенцами, поставил да стол.
— Это для нее? — спросил Романов, кивнув в сторону окна.
— Она не ела с ночи, Александр Васильевич, — сказал Гаевой. — Раиса Ефимовна не выпускает ее из больницы и к ней не впускает. Она не будет есть ничего, кроме этого, — кивнул он на кастрюльку. — На Груманте сейчас нет свежего мяса, а Вовка говорил, что ей сейчас нужно свежее мясо. Вовка последнее время кормил ее куропатками, я видел, как он готовит… Ей нельзя сейчас голодать, Александр Васильевич.
— Ты хочешь, чтоб я отнес это в больницу, Леша?
— Пожалуйста, Александр Васильевич.
Он едва стоял на ногах; глаза были красные от бессонной ночи и усталости, ноги подкашивались.
— Андрей и Жора вот-вот появятся, Александр Васильевич.
— Ладно, Леша… Когда война начиналась, мы тоже думали, что это на месяц-два — не больше… Поспи немножко, я разбужу.
— Я знаю… Проведу наряд второй смены…
— Ложись и спи.
— Спасибо, Александр Васильевич… Проведу наряд, а потом…
Поисковые партии уходили с Груманта, из ГРП, Кольсбея, возвращались; Батурин вел розыски планомерно — кругами, расходившимися от поселков. Он не замечал Романова: не посылал с поручениями, не останавливал, когда Романов уходил; лишь раз спросил:
— Остин-то где?
— Сейчас придет.
— Березин, стало быть?..
— Они вместе.
И все… Он не кричал, не шумел, коротко отдавал распоряжения, выслушивал терпеливо, лицо было серое, жилка на лбу пульсировала. Впервые после войны Романов видел, как человек на его глазах старится. Могучие плечи Батурина обвисли, на лице появились глубокие складки, не заметные ранее, густая паутинка острых морщин; в глазах жила усталость, физически ощутимая. За столом сидел, уронив голову, старик. Красным карандашом Батурин отмечал на карте районы, обследованные поисковыми партиями.
Шестаков ушел с группой шахтеров-охотников в сторону Лонгиербюена. Новые поисковые партии уходили в горы, на фиорд. Розыски продолжались.
А горы и ущелья, фиорд молчали. Даже непродолжительная поземка в Арктике — ловушка для человека, вдруг ушедшего от друзей.
— Дудник — гнида. И хитрый как лис, — сказал Остин. — Дудник должен слышать то, что я скажу… Это важно.
Он топтался в снегу возле дорожки, не знал, куда деть длинные, тяжелые руки, устало склонял голову.
— Тебе нужна очная ставка? — спросил Романов.
— Да. Это важно.
Было за полдень. Вторая смена ушла в шахту, первая возвращалась. Те, кто успел переодеться, пообедать, спешили с лыжами и без лыж к административно-бытовому комбинату, группируясь на ходу. Шахтеры разговаривали вполголоса, поглядывали по сторонам вопрошающе, угрюмо.
Потрошили тревожную тишину выхлопы кларков ДЭС.