Романов забежал к себе в кабинет лишь на минутку… чтоб прихватить еще кое-какие бумажки. Отобрал. Принялся звонить в порт. Лошадей, на которых указывал Батурин — на которых и он рассчитывал, — не было в канюшне: и старую полярницу Ласку, и молодого жеребца Орлика увел Березин.
— Куда он потащил лошадей? — спросил Романов. — Зачем они ему?
— А кой его знает, — буркнул в телефон конюх рассерженно. — Мало вам самоовала, лебедок разных — живое вздумали гонять по льду…
— По какому льду?
— По морскому уж… не по пресному.
— Где лошади?
— Березин увел, говорю.
— Георгий Авдеевич сани повез на Грумант, — вмешалась в разговор телефонистка, дежурившая по кольсбеевскому коммутатору. — Он десять раз звонил Константину Петровичу, спрашивал: везти или не везти; Константин Петрович был занят — не отвечал. А утром Константин Петрович говорил, чтоб сани были на Груманте немедленно. Так Георгий Авдеевич взял сани и повез. Он просил, чтоб я сказала…
— Какие сани? — не выдержал Романов словесной колобродицы.
— Да те, что Константин Петрович и Георгий Авдеевич строили здесь и не достроили, а сегодня утром Константин Петрович сказал, чтоб Георгий Авдеевич немедленно достроил и привез. Георгий Авдеевич еще и канаты позабирал все на складах, чтоб привязывать…
— Что?
Романов выглянул в окно. На укосах берега лазали окровцы, рабочие — счищали снег с «крупногабариток»; несколько человек в спецовках, работая ломиками, канатами, стаскивали на берег кожух вентилятора; к нижней площадке открытого бремсберга подтаскивали катушку бронированного кабеля. Между рабочими крутился Гаевой, размахивая руками. Двухполозные, длинные сани без кузовов стояли, уткнувшись в ропаки; ездовой в валенках, в горбатом полушубке, напяленном, видимо, поверх стеганки, задавал Ласке и Орлику сено. К лестнице шел, увязая в глубоком снегу, Дробненький мужичок, размахивая кнутовищем, словно лыжной палкой… Романов шагнул к столу, поднял трубку.
— Але! Коммутатор! — живо заговорил он, почувствовал дрожь во всем теле. — Але!
— Так я вам уже десятый раз говорю: железяки какие-то перевязывать. Чудной вы… — прыснула телефонистка. — Или вы не слышите?
— Да отвяжись ты со своими железяками… Грумант!
— Я выключила Кольсбей, — послышался голос Корниловой.
— Где Шестаков?
— В шахту пошел, Александр Васильевич. Он три раза звонил Константину Петровичу…
— Куда он пошел?
— В шахту ж. Вызвал горноспасателей и с ними пошел на первый штрек. С ним и Анатолий Зосимович. Викентий Алексеевич просил передать Константину Петровичу, что он пошел за транспортером. А Константин Петрович сейчас в маркшейдерской — звонит в больницу. Соединить с ним?
— Спасибо, пигалица. То есть не надо. Не соединяй. Как Вовка?
— Большое спасибо, Александр Васильевич. Раиса Ефимовна сказала, что у него не перелом, а только трещина в кости. А а в колене только вывих. Сказала, что до свадьбы все заживет. И он уже не заикается, Александр Васильевич! — прокричала радостным голосом Корнилова и тут же всхлипнула испуганно — не была бы радость преждевременной! — Это не страшно, Александр Васильевич?
— Нет, пигалица, — успокоил ее Романов.
— Вова хочет вас видеть, Александр Васильевич…
— Скажи, что зайду обязательно.
Дрожь била не унимаясь.
Дробненький мужичок поднимался по лестнице в поселок; перешагивал через ступеньку, высоко задирая ноги; скрылся за рамкой окна. На укосе и на берегу орудовали рабочие. Катушка с кабелем уткнулась в горку возле причала, укрытую толстым слоем снега: снег кое-где сполз с горушки — оголился изогнутый край съедаемого коррозией рештака. Романов вскинул голову — понял, что заставило его вздрогнуть, когда он встретил возле причала Викентия, возвращающегося с припая после спора с Батуриным, что не давало покоя с тех пор, почему сейчас ударила дрожь: у причала лежали старая врубовка, рештаки — разный хлам, подготовленный для сдачи в металлолом.
Выбежал из кабинета.
С Дробненьким мужичком Романов сошелся возле лебедки открытого бремсберга, приткнувшейся с краю квадратной площадки, — Березин с ходу налетел на Романова.
— Я не мальчишка, Александр Васильевич, чтоб по круглой смене тратить на игрища, — насупил он мохнатые брови, поднял кнутовище, потрясая им. — Я людей снял со срочной работы — опешил с этими санями… Кошке под хвост?!
— Да погоди ты! — попытался остановить его Романов.
— Ни одной минуты! — решительно заявил Жора. — Я иду к Батурину!
Романов отмахнулся, сбежал вниз.
По блеску зеленоватых глаз, по раздвоенным желвакам, то и дело перекатывающимся под белой кожей, было видно: Гаевой напряжен предельно. Он даже не кричал, подавая команды; руки в карманах полушубка, голова втянута в поднятый воротник. Романов заговорил сдержанно, хотя его и била дрожь нетерпения:
— Что ты делаешь, Леша?
— Оборудование поднимать будем, — сказал Гаевой; не сказал — огрызнулся.
— Батурин?..
— Испугался радиограммы Сванидзе… шахтер номер один.
— Лошади тебе нужны, Леша?
— Забирайте. И Жорины «специалки»… к черту!..
Сани были длинные; полозья из тесаных лесин, подкованы уголком.
— Хорошо бегают?! — крикнул Романов ездовому.