Ласку не нужно было бить, понукать. Старая полярница, умница работала вместе с людьми, не жалея себя, словно чувствовала, что за санями бежит, настигая, пучина, вдруг проснувшаяся, озверевшая, — от нее не уйти, если оглядываться. Пегая шерсть у ремней шлеи, по-стромков темнела, от нее шибало потом; даже над белой гривой поднимался пар. Зажав поводья в руке, прищелкивая языком, Романов шел рядом, то широко и часто шагая, то пробегая; Березин с одной стороны, ездовой — с другой тянули за боковые канаты, помогая шахтерам. Лед прогибался под ногами натужно, вздрагивал. Впереди чернело разводье; по нему бежали волны, блестевшие крутыми хребтами, и пенились. Романов свернул к просеке в ропаках против штолен.
Разводье росло; волны ломали ропаки, оттесняя от берега, бурлили у кромки берегового льда. Льдина, на которой Романов оказался с упряжкой, была на плаву. До берега было шагов восемь. На берегу стоял Радибога с папиросой в зубах, в стеганке, повязанный шарфом. Рядом с ним месили мокрый снег шахтеры, оглядывались. У их ног лежал трос с самозамыкающимся крючком на конце. Возле лебедки никого не было.
— Толик, валяй к лебедке, живо! — велел Романов, отдавая поводья ездовому.
Радибога бросил окурок в снег, притоптал; за ним побежали четверо.
— Рубите лед! — крикнул Романов шахтерам, пожарникам, оставшимся на берегу. — Жора, — повернулся к Березину, — тащи сани к кромке!.. Ласку на берег!..
Берег ожил. Шахтеры, пожарники размахивали красными ломами, кирками и даже лопатами, сокрушая стену берегового льда; осколки летели веером, искрились, блестели.
Вторая упряжка приближалась: из-за частокола ропаков, торчащих вразнотык, видны были лишь головы и плечи людей, грива и круп Орлика. За упряжкой стоял гул, раздираемый скрежетом, треском… Разводье слева от Романова увеличивалось, по нему катились высокие волны, выгибаясь круто.
— Трос… трос! — крикнул Романов на берег, повернулся…
Голова Орлика приближалась к просеке в ропаках.
Тросом захлестнули катушку, продев его через отверстие в центре катушки.
— Дава-а-ай!..
Шахтеры у лебедки навалились на лопоухие ручки: трос натянулся, прогибаясь, вздрагивая, — сани с катушкой сдвинулись с места… скользнули к кромке… перевалили… клюнув передком в волну, съехали в воду.
— Дава-а-ай! — кричал Романов.
Радибога махал руками, притопывая…
Сани отделились от катушки, переворачиваясь, всплыли; катушка упиралась в срез берегового льда — ее накрывало волнами.
— Лед стесывайте с берега! — велел Романов, оставшись на льдине один.
Упряжка с Орликом подходила. Батурин понукал жеребца, смотрел на Романова; полушубок на нем был распахнут, обвисал тяжело — с полушубка текла вода струйками… И это было последнее, что Романов видел связно…
Он знал. Любопытства ради проделывал такой опыт. Если заполнить бутылку из-под водки пресной водой, крепко закупорить и, в такую пору, как теперь, опустить в волны фиорда, бутылка через короткое время взорвется: пресная вода превратится в лед и разнесет стекло, — соленые воды Айс-фиорда замерзают лишь с 1,6–1,7 градуса ниже нуля по Цельсию. Знал: в такую пору, как теперь, человек не может выжить в волнах Айс-фиорда больше пятнадцати — двадцати минут: кровь замерзнет в жилах, как пресная вода в бутылке…
Романов лишь на мгновение задержался, колеблясь… побежал… пружинисто оттолкнулся у кромки льдины — полетел выставив руки…
Вода тотчас же коснулась тела, пройдя сквозь одежду, обожгла, забивая дыхание; нога, от щиколок до колен, горели. Догнавшая волна накрыла Романова с головой, лишь он коснулся носками дна, в ушах зазвенело…
— Молитесь, черти, — я ваш бог! — заорал кто-то над головой… хлюпнулся рядом, толкнув в спину.
По скуластой физиономии Остина текли струи воды, смывая угольную, породную пыль.
— Ага-га-га-аай, хорошо-о-о!.. — орал воркутинец, махая руками лихорадочно быстро, пробиваясь к катушке.
— За мно-о-ой! — гудел Шестаков где-то.
В воду прыгали с берега, с льдины.
Катушку обложили со всех сторон, стараясь руками поднять на береговой лед, стесанный лишь сверху, — сил не хватило.
— Надобно со стороны берега поднимать, дурьи головы! — указывал Батурин со льдины. — На попа ставьте, стало быть!
Шестаков вынырнул рядом, поднялся во весь рост; вода стекала с него.
— С той стороны берите, понимаешь! — загудел он, всхлипывая от холода. — Со стороны берега…
Сзади раздались скрежет и треск… грохнуло что-то, словно пушечная батарея. Романов выпустил из рук закругленный угол катушки, повернулся.
Орлик дико ржал, взвился на дыбы, поднимая блестевшие подковы к запрокинутой голове. Батурин держал повод далеко от узды, стоял на колене, свободной рукой указывал в сторону саней с кожухом вентилятора, кричал. Льдина наклонилась в сторону берега, погружаясь в воду; с нее скатились Гавриков и еще двое в шахтерках. Гаевой стоял у саней, замахнувшись; в руке блеснуло лезвие ножа.