«Колла» ткнулась низко просевшим бортом в стену, подтянулись швартовы, с палубы выдвинулся, повиснув в воздухе, упал на пирс парадный трап. Оркестр рассыпался, шум поунялся. Батурин рассматривал каждого, кто сходил с парохода. Когда на трап ступили Афанасьев и Гаевой, Батурин крякнул.
— Одна-а-ако, — сказал он.
Романов тоже не сразу узнал парней, с которыми часто встречался в Москве перед отъездом на Шпицберген.
Был конец сентября. На острове только что выпал снег. На неровных берегах Колбухты, в горах он лежал толстым слоем — пушистый, мягкий. Вода в бухте казалась черной. Черно-белыми были полярники: в стеганных на вате фуфайках или нагольниках, в сапогах, ушанках… Афанасьев и Гаевой выделялись дерзко на фоне черно-белой толпы, черно-белого беспределья: были одеты так, как одевались курьеры Министерства иностранных дел, привозившие в Баренцбург дипломатическую почту для консульства СССР на острове, — короткие бежевые полупальто под поясок, узкие брюки до щиколоток, туфли на толстой подошве, велюровые ядовито-зеленые шляпы. Все на них пестрело. Даже шарфики, кандибобером выбивавшиеся из-под отворотов пальто, были кроваво-красные, в разводах.
Грумантский трубач-виртуоз Андрей Остин повернул раструб к трапу, с пронзительного захлеста вытянул первые такты «Камаринского мужичка» и, спрыгнув на октаву ниже, рассыпался задорным дробным стаккато. По пирсу, на пароходе волнами пошел смех. Смеялся и горный техник Полисский, на смену которому приехал Афанасьев.
— Ин-дей-ские петухи, — ворчал Батурин, шагая впереди инженеров к катеру, дожидающемуся у малого причала. — Увидел бы тебя дед в таком, — ворчал он на Афанасьева, — гнал бы поленом от Барзаса до Кемерово… Петух!
Всю дорогу потом, от Кольсбея до Груманта, Батурин молчал. Когда из-за мыса выдвинулся навстречу катеру обрубанный палец причала, вдруг рассмеялся:
— Стало быть, индейские петухи, — сказал он, стерев ладонью слезы, выступившие на глаза, повернулся к инженерам.
Афанасьев и Гаевой стояли на палубе, разглядывая ближние берега и далекие горы Айс-фиорда, в окружении которых предстояло жить два года; Батурин подпирал плечом рубку катера; Романов сидел на магнитофоне инженеров — у пожарного ящика впереди рубки.
— Послушайте, однако, петухи, — сказал Батурин, продолжая смеяться, — вам говорили в Москве, куда вы едете?
— За-аз-а границу, — улыбнулся Афанасьев. Инженеры почтительно повернулись к начальнику рудника. Они были одинаковы ростом, широкоплечие, плотные, устойчивые на ногах. Полнощекое лицо Афанасьева было смугловато от природы, форосский загар еще не сошел с него. Черные смородинки глаз влажно блестели на холоде. Парень смотрел на Батурина с непосредственностью, от которой делалось весело. У Гаевого лицо было хрящеватое, с волевым подбородком, крутым лбом. Зеленоватые глаза с поволокой светились изнутри, как бы спрашивая: «А можно полегче на поворотах?» Кожа на лице была тонкая, нежная, как у женщины, белая. У покрасневших от холода мочек бегали под кожей раздвоенные желваки. Гаевой улыбался вызывающе… Батурин не замечал его.
— А куда за границу, стало быть, говорили?
— На Ша-аш-пицберген, — отвечал Афанасьев, не понимая, к чему начальник рудника спрашивает.
— Стало быть, вы знали, что Грумант — не Париж, не Осло и даже не Барзас?.. С чего же вы, однако… как индейские петухи?.. Смотрите, — кивнул он в сторону берега.
Вслед за причалом выплыл из-за мыса Грумант, растянувшийся узкой полоской рудничных строений поперек ущелья. Над ним нависали громадные черные скалы, за ним разверзалось черной пропастью ущелье, под ним, у берегового обрыва, лизали черный снег и камни черные волны фиорда. Вокруг Груманта была дремотная пустота — вековечная глухомань Арктики.
Катер качнуло. Гаевой шире расставил ноги, но не сдвинулся с места.
— Вы начальник шахты? — спросил он.
— Начальник рудника, — сказал Батурин. — На острове шахта и все под единым началом. Рудника, стало быть.
— Вас зовут Константин Петрович? — спросил Гаевой. — Так?
— Умгу, — ответил Батурин.
— Давайте знакомиться. Моя фамилия Гаевой, Алексей Павлович Гаевой. Инженер. Я в этом году закончил Московский горный институт, приехал к вам на должность горного мастера.
— Ба-аб-брось, Лешка, — сказал Афанасьев. — Зачем это…
— Нет, — оборвал его Гаевой. — Погоди.
Батурин уже не смеялся, — склонив голову к плечу, посмотрел на парня так, как смотрят на подопытных кроликов.
— Ну-ко, — подбодрил он. — Дальше?
Но Гаевой смотрел на начальника рудника не так, как смотрят подопытные кролики на экспериментаторов, — смотрел дерзко, в глаза.
— Вас интересует моя биография? — сказал он. — Начальник рудника, как я понимаю…
— Валя-а-ай, — кивнул Батурин.
— Тогда так. Родился в тридцать первом. В шахту спустился после восьмого класса. Четыре года работал проходчиком…
— За-аз-ачем ты, Лешка? — сказал Афанасьев.
— Погоди-и-и… — сказал Гаевой, продолжая смотреть на Батурина прямо. — Отец погиб на Одере, мать — уборщица…
— Ла-аль-ешка! — дернул его за рукав Афанасьев.
— Погоди-и-и!… Это и тебя касается.
У Батурина прорезалась двойная складка в межбровье.