— Подойти надо, — сказал Романов. — Может, им нужно помочь в чем. С людьми нельзя так… Это люди, а не божьи кузнечики.
Батурин посмотрел на Романова.
— Машина стоп! — глухим голосом подал команду старшина в мундштук переговорной трубки.
Дизеля поперхнулись. Лихорадочная дрожь оставила палубу. Шумно звенела вода. Бурун, бегущий впереди катера, медленно опадал. Клокотание за кормой унялось. Шелестела вода. Сделалось тихо.
Катер пересек след, оставленный лодкой; на колеблющейся поверхности воды плавали сине-фиолетовые кружки бензина. Лодка уходила споро; весла поднимались, опускались…
Батурин смотрел на Романова; над правым глазом вспухла голубая жилка, вьюном убегающая под шапку, пульсировала. Игорь Шилков и Дробненький мужичок смотрели на Батурина и Романова.
Было что-то в лодке, в людях, сидевших в ней, такое, что заставило Романова усомниться на мгновение: а норвежцы ли это? Но возмущение, которое исподволь накапливалось против Батурина, поднималось к горлу теперь — вытесняло сомнения, — Романов видел перед собой теперь лишь Батурина, жил чувствами, восстающими против него… Батурин смотрел. Романов не отводил глаз. У Батурина делались красными скулы.
Потом шли по отмели.
Катер прибавлял скорость, сбавлял — менял направление… Мыс Богемана надвигался медленно, как бы вставал с колен на ноги… Было тихо.
Батурин стоял спиной к Романову — затылком чувствовал его взгляд.
Катер продвигался, осторожно — входил в бухту, закованную в полукольцо каменистой гряды, наплывающей… Было дремотно-тихо над фиордом, над берегом — в потемневшем, просевшем небе.
Шея Батурина сделалась красной.
В стороне от катера, двигаясь параллельно катеру, то исчезала, то вновь появлялась из воды лоснящаяся голова нерпы. Она была круглая, черная, с округлыми рыльцем, глазами.
Батурин взял ружье, вогнал в стволы патроны с дробью для гусей — два нуля, быстро прицелился — выстрелил. Дробь хлестнула по гладкой воде, перепоясав голову нерпы; нерпа исчезла прежде, нежели последние дробинки фыркнули вразнотык, рассыпавшись вдалеке. Каменистые берега бухты тотчас же возвратили грохот выстрела разрозненным залпом. Сделалось тише прежнего. Звенело в ушах.
В стороне от места, где была голова нерпы, вода забурлила. С истошным, бабьим воплем нерпа выскочила до половины, извиваясь округлым, пятнистым телом; шлепнулась, ушла в воду. Казалось, она начала вопить еще под водой и в воду ушла, вопя; вода фонтаном полетела из-под ласт в сторону катера, бурлила.
— Соль попадает в раны, и ей больно, — сказал Игорь Шилков; улыбнулся, застеснявшись.
Батурин держал ружье у плеча, водил стволами. Вопя, извиваясь, нерпа выскочила ближе к корме катера. Батурин выстрелил. Нерпа исчезла и тут же вновь появилась, всплывая всем телом, переворачиваясь с боку на спину. Вокруг расходилась темными пятнами кровь…
Да, Батурин умел стрелять. Но он мог стрелять и удачнее, когда его доводили… божий кузнечик!.. Это секретарь профбюро Каракаш поймал за руку бывших начальника рудника и главного инженера; ему помогали Корнилов и начальник отдела капитальных работ Шестаков. Когда приехал Батурин — лишь переступил порог своего кабинета, — в кабинете зазвонил телефон. «Зайдите-ка ко мне, Константин Петрович, — звонил Каракаш. — Познакомлю вас с обстановкой на руднике». Батурин ответил не сразу. «Пойду, однако, я в шахту, — сказал он. — Привычка дурная: на ощупь знакомиться с новым хозяйством. И настроен, стало быть, так. Тебя послушаю, когда рудник буду держать на ладони. Звони». И положил трубку. Через несколько дней Батурин сам позвонил в профбюро: «Зайди-ко ко мне, Валентин Аникиевич. Я тут набросал кое-какие мероприятия… познакомишься». Теперь Каракаш ответил не сразу: «Думаю, для вас, Константин Петрович, не составит труда прислать мероприятия мне в профбюро: я постараюсь изучить их самым добросовестным образом. — И будто вспомнил: — Да. Кстати. Хочу воспользоваться вашим звонком и попросить: впредь обращайтесь ко мне, пожалуйста, в вежливой форме — буду весьма признателен». — «Ну, как знаешь, — сказал Батурин. — Тебе виднее». И положил трубку.
Каракаш уехал в Баренцбург на профком. А когда возвратился, на Груманте уже не ходили, а бегали, — маховое колесо рудничной жизни, запущенное новым начальником, крутилось в повышенном темпе. Каракаш поднял трубку: «Константин Петрович, вы не прислали мне мероприятий?» Батурин сказал: «Стало быть, так. Я тебя звал, ты, однако, был занят…» Каракаш не выдержал: «Я вторично прошу вас: обращайтесь ко мне…» — «Я теперь занят, — не дослушал Батурин. — Заходи вечером».
На собрании профорганизации рудника Каракаш похвалил нового начальника за активность и, как бы предупреждая, пожурил за отрыв от профбюро, за «отношение к полярникам, в котором трудно угадать присутствие вежливости». Батурин словно не слышал: с каждым днем делался решительнее и грубее. Осенью, на очередном профсобрании, Каракаш высмеял «единого начальника… шахтера № 1», припомнил Батурину и «Председателя Совета Министров» и «Председателя Президиума Верховного Совета» на Груманте. Батурин смолчал.