Романов остановился, поворотясь грудью к Батурину. Стояли на склоне, усеянном белобрысыми глыбами; между ними был камень, обкатанный ледником, отшлифованный дождями и ветром. Стояли, разделенные камнем, смотрели друг другу в глаза.
— Пошел ты!.. — сказал Романов.
Сказал и повернулся спиной. Пошел вниз по склону, высоко поднимая длинные, сильные ноги, обходя глыбы, которые нельзя было переступить.
— Ну-ко погоди! — крикнул Батурин.
Романов не остановился, за спиной шуршала щебенка.
Потом они стреляли утят на озерах.
Тундра была неровная, не такая, какой казалась с возвышения прибрежной гряды. Местами тундра пласталась понизовьями, местами поднималась невысокими плато, вспухала пологими холмами. Озера были и в низинах, и на плато, и на холмах, — стояли, как в чашах. Низины были затянуты густой порослью мхов и лишайников, на возвышениях мох рос лишь на берегах густым, толстым слоем.
Молодняк и старые утки встречались редко. Молодняк уже стал на крыло, — утки прилетали семьями на озера лишь ночевать: весь день кормились в фиорде.
Втроем подошли к озеру, спрятанному в чаше меж пологих холмов, подлинявших на солнце.
— Выводок, — сказал матрос.
— Вижу, — сказал Батурин.
Романов увидел утят и старую утку. Их было четверо. Выводок уходил к противоположному берегу озера. Утка, покрякивая, плыла впереди, за ней молчаливо плыли утята. Птицы, встревоженные, озирались, вертя головками на вытянутых шейках. Плавно, но быстро удалялись. По едва рябившейся от ветра оловянной поверхности озера расходились волны от утиных грудок усиками, пересекающимися.
— Шилохвостки, — сказал Романов.
— Гаги, — сказал Батурин, покосился.
— Все равно, — заметил матрос. — Не улетели бы.
Утята были серые с едва наметившимся отливом коричневого цвета. Утка была темно-коричневая с темно-серым отливом.
— Улетят, — заволновался матрос.
Озеро было округлое — до противоположного берега было метров сто пятьдесят, — простреливалось лишь с противоположных берегов.
— Поди-ко, Николай, обойди, — велел матросу Батурин.
— Я пойду, — сказал Романов. — Подожди, Николай.
Батурин опять покосился… сплюнул под ноги.
— Гусь — птица осторожная, — сказал он.
— Не всякая птица гусь, — ответил Романов. Батурин ничего не сказал, переменил в стволах патроны, поставил курки на предохранитель.
— Стойте здесь, — велел он. — Заходите отсюда. Взял ружье за казенник, как коромысло, и пошел по твердому, обходя озеро. Романов и матрос разошлись и на расстоянии друг от друга пошли к берегу, проваливаясь в мох, потом в ил под мхом.
Отделяясь от утят, утка быстро побежала, махая крыльями; шея и голова вытянулись в одну линию, лапки перебирали, отталкиваясь от воды. Утка махала крыльями так часто, что казалось, она не машет, а трясет ими; вода бурлила вокруг нее, на воде оставался след, обозначенный пеной и пузырьками. Свистящей, фыркающей стрелой утка оторвалась от поверхности озера, стремительно прошла над водой и взмыла, разворачиваясь, — ушла за холмы. Утята рассыпались, ныряя и выскакивая на поверхность, словно бы они задыхались: перепуганно вертели головками и мгновенно вновь исчезали, разбегаясь по озеру.
Романов убил утенка на середине озера. Часто махая крыльями, утенок быстро бежал по воде, пытаясь взлететь. Дробь хлыстом перепоясала его, когда он грудью уж отделился от поверхности, а лапки еще перебирали вспенивая воду. Настигнутый выстрелом, утенок как бы застыл на мгновение, распахнув крылья широко, и словно споткнулся — зарылся в воду с разбегу, безжизненно переворотясь лапками кверху. Головка утенка откинулась — ушла в воду; крылья некоторое время вздрагивали, подымая волну, лапки перебирали в воздухе. Утенок вздрогнул, и волны улеглись возле него. Вода рябилась от ветра, с подветренной стороны, подле утенка, была гладкая.
Матрос добивал последнего утенка у берега. Батурин, переложив ружье, дул в стволы от казенника: у дульного среза показался сизый дымок и тотчас растаял.
Потом на озере и вокруг сделалось тихо, как было прежде, как было сто лет тому, только в озере уж не плавала утка, покрякивая, за ней не спешили утята.