Нахмурясь, Батурин сел в кресло, открыл ящик, стал рыться в нем — разыскивал что-то. Потом вынул из ящика лист бумаги, положил на квадратный столик, приставленный к письменному.
— Возьми, Александр Васильевич, — сказал он. — Это приказ. Поправь маленько… стиль и прочее там…. Ты в шахту собрался?
— Это не имеет значения, черт возьми!
— Ну ничего. Ты сперва сделай этот приказ, вывеси его на доске в общей нарядной, чтоб все видели, а потом, стало быть, можно и в шахту.
Он смотрел, говорил так, будто Романов ни о чем не спрашивал, будто первым заговорил он, а не Романов. Того разговора, на который Романов рассчитывал, не получалось. Романов смотрел в упор на Батурина.
— Ты вот чего, — сказал Батурин, вновь хмурясь. — Бить молодняк по голове палкой — проще простого. Подтягивать надобно, стало быть, а не бить. Усвоил? И нечего надуваться, как косач на березе… против зорьки. Уйдем с тобой, надобно, чтоб в шахте шахтеры остались, а не бурундуки. Усвоил?
Романова прорвало.
— Вам без году неделя до пенсии… вам уже на пенсию, а мне девятнадцать до вашего. Я не собираюсь уходить, Константин Петрович. Зачем вы делаете из меня боксерскую грушу для пацанов? Из шахты я не собираюсь уходить! Усвоили?!
Сидя в кресле, медленно разминая папиросу, Батурин смотрел на Романова. Молчал. Он умел молчать, когда ему было нужно. У Батурина был талант на молчание. Романову делалось не по себе… Это был излюбленный прием Батурина: смотреть и молчать. Эти взгляд и молчание мучительной тяжестью ложились на плечи, на душу, заставляли терять власть над собой, делать что-то, только бы избавиться от них, говорить, заговариваться: открываться в таком, в чем не открывался никому, порою себе… Романов умолк, застыв в напряжении, но чувствовал: если не уйдет, если Батурин не заговорит, — он сделает что-то неожиданное и для себя. Батурин заговорил.
— Стало быть, мне уже на пенсию, — говорил он, поднимаясь из кресла, — а тебе еще рано списываться?.. Ты еще не собираешься уходить, так?
Повторяя эти слова, Батурин вышел из-за стола; зацепившись за угол, устремился к Романову.
— Ты вот чего, — сказал он, остановившись подле Романова, пристальным, принуждающим взглядом глядя в глаза. — Я тебе не предлагаю бороться. Тебе не совладать со мной. А я пополам переломить могу ненароком… Не отводи глаз в сторону. Зачем глазами бегаешь? Смотри мне в глаза. Ну?!
Он придвинулся близко. Он шел на Романова. Романов, легко качнув плечами, стал вполуоборот. Батурин приблизился вплотную. Романов решил: если он толкнет… или попытается, — Романов ударит. Видел, куда будет бить. Знал: Батурин не устоит на ногах от удара. И Батурин почувствовал это.
— Я знал, что ты злой, как барсук, — говорил он, глядя в глаза, едва не касаясь животом, грудью, но не касался. — А что ты на такое способен… Однако… Говоришь, ухожу? — вновь переспросил он, и над правым глазом, у виска, взбухла голубая жилка. — А ты знаешь, что мой дед женился последний раз, когда ему было шестьдесят три и еще сделал двоих детей молодухе?.. Батурины скоро не уходят, Александр Васильевич!.. Говоришь, ты не торопишься уходить? Ты ушел! — упругим, тяжелым голосом говорил он, обдавая горячим дыханием. — Заместитель по кадрам — это не шахтер. Конторщик! Такой может прилипнуть и к шахте, и к артели по ремонту примусов — одинаково равно. Целиками план выполнять?..
Подняв тяжелую руку с короткими, сильными пальцами и тупыми ногтями, Батурин погладил голубую жилку над глазом: она пульсировала.
— И еще чего, — сказал он, глядя зрачок в зрачок в глаза Романову. — Если ты ходишь в шахту, чтобы заработать право обижать младшего и хамить старшему, ты, стало быть, не ходи туда. Нам сейчас в три пупа тужиться надо, а ты тут… с философией разной. Философией заниматься будем, когда окр уголь начнет давать. Философ. Сейчас работать надобно, Александр Васильевич! Иди делай приказ… Подумай, однако, над тем, что было сказано. Тебе пора пораскинуть мозгой… ежели у тебя еще шаволится маленько… шахтерское…
В уголках твердо очерченного рта вновь появилась улыбка. Тени улыбки. Но глаза Батурина теперь не смеялись. Они не были плоскими, но и не принуждали. Взгляд их толкал.