Хорошо. Идем дальше. Смотри… Ты женщина. Мать. У тебя есть муж, есть семья. Ты мать своего маленького человечества. Но ты и не только мать. Смотри… Ты и добытчик. Равный с мужем добытчик. Часть мужней миссии ты взяла на себя. Может быть, так оно и бывает у племен и народов, когда они берутся за большие дела и не хватает мужских рук для дел. А может быть, это веяние времени, когда мужчина не способен один заработать необходимое для блага жены и детей. Может быть. Но ведь и женщины диких племен… собирают коренья, мотыжат землю, обихаживают домашнюю птицу и скот. Ты, однако, не просто добытчик. Работник! Когда человек трудится не только для себя… Многолетним, упорным трудом ты добилась: твой труд сделался нужным не только для семьи — маленького твоего человечества, но для всей твоей родной стороны. Грумант — это лишь часть, но часть всей страны. Тебя любят люди за это; многие конкретные люди. Ты сделалась искателем и творцом; равной среди мужчин — людей более свободных и сильных. Твоя жизнь сделалась подвигом. Ты живешь в подвиге. Чего тебе еще не хватает для счастья чувствовать себя не только женщиной, матерью, а и человеком? Что ты ищешь еще? Чего хочешь?..
Хочу… Не знаю сама, что хочу. Потому и ищу… что не знаю. Но прежде всего я хочу быть счастливой. Смотри теперь ты… Да. Я работник. И тем не менее я остаюсь женщиной, матерью. А если женщина-мать несчастлива, и ее дети будут несчастными. Увидят люди несчастье, которое понесут в себе ее дети, не увидят? Мать всегда знает, почему ее дети несчастны — почему несчастье уходит от ее детей к другим людям. Женщина-мать обязана быть счастливой: дети питаются ее жизнью — счастьем или несчастьем… на всю жизнь. Общество может дать детям — его будущим людям — то, что нужно для общества, или не дать… дело общества, но то, что мать должна дать своим детям — человечность! — никто не сможет дать, кроме матери. Женщина-мать должна быть счастливой: в ней человечность всего человечества…
Ты несчастлива?
Да.
Оттого, что уехала от детей, дети растут без тебя, ты не знаешь, дают ли им счастье?
Нет!.. Я не уехала. Матери не уезжают от детей. Матери едут за детьми… если могут, когда уезжают дети. Но я не уехала. Это Романов перемутил всю воду — оторвал меня от детей. Я поехала за Романовым из-за детей. Я скоро вернусь к детям. Скоро. Хватит с меня на всю жизнь того, что я натерпелась без них. Хватит этих фиордов и скал, ледников и ущелий и бесконечных дней и ночей. Я скоро вернусь. Уже скоро. Но как я могу возвращаться к ним несчастливой?..
Почему ты несчастлива?.. Кто, что мешает тебе быть счастливой?
Не знаю… Но прежде всего — муж.
Почему?.. Романов молодой, здоровый мужчина. Хочет, чтоб и дети и ты были счастливы. Смотри… Вот уже сколько лет он работает на тебя и детей, зарабатывает достаточно для семьи. Он поступился своим, но помог и тебе, как ты хотела, стать работником, которого теперь уважают. Не лентяй и не пьяница. Он лишь хочет работать — «делать то единственное для него на земле и на всю его жизнь дело, которое он может делать с радостью в сердце», — еще больше работать и лучше. Его желание не расходится с интересами всей семьи, не лишает семью благ и радостей жизни, — увеличивает. Волей-неволей ты оказываешься у него на пути каждый раз, когда он хочет сделать шаг к своему и общему лучшему. Он терпит. Буянит, но смиряется. Терпит. Значит, он любит тебя. И семьей дорожит. Он многим пожертвовал для тебя — для того, чтоб и ты почувствовала себя человеком счастливый. Он и теперь еще не выкарабкался из затруднений, в которые угодил в результате жертв для тебя. Что ж тебе нужно еще от Романова?
Счастья!.. То, что Романов сделал для меня, — правильно! — способен сделать не каждый мужчина… для своей жены. Но раньше он был как стена для меня, за которой можно укрыться надежно и переждать любую непогодь, какая лишь может быть для женщины-матери, а теперь отгородился той же стеной. Почему?! Я из-за него торчу здесь, на Груманте, за два моря и тридцать озер от детей и родных, — как он смеет отталкивать меня в грудь, когда я иду к нему как человек к человеку? Я такой же человек, как и он. Мое дело, которое я делаю здесь, на Груманте, не менее важное для людей и для общества, чем его. Я человек! И жена. Человек на Груманте самый близкий ему. А он может говорить с Афанасьевым, Шестаковым обо всем, что касается больше меня, нежели их, — меня он отталкивает. Почему?! Почему он теперь остался на Груманте — не вернулся на материк, как ему предлагали, — там он мог бы работать в любом бассейне Союза; работает, здесь за двоих, как дурачок, зарплату получает за одного? Я виновата?! Почему он и дома со мной, как… От него что и осталось, так это то, что он прежний в постели… и то кусает, а не целует. Почему?!
