Потом они встретились на откаточном штреке под двадцатой лавой. Вместе пошли через лаву. Батурин молчал; несколько раз останавливался передохнуть. Лава была низкая, длинная, идти по ней можно было лишь «гусиным шагом»; ноги немели, дрожали в коленях, ломило поясницу. Батурин отдыхал сидя, опершись спиной о еловую стойку крепления, особенно пахучую под землей, или лежа на боку. Отдыхая, оглядывался. Водил ярким лучом надзорки по ершистой груди забоя. Разглядывал пласт, миллионы лет не видевший неба, но сохранивший тепло и свет полуденного солнца, необходимые людям. Счищал брезентовой рукавицей угольную пыль с почвы. Постукивал кулаком по кровле. Молчал. Лишь раз на середине лавы заметил:
— Глинистый сланец. — Посветил на почву, потом вверх. — Прочный, однако… И кровля хорошая.
Когда вышли на вентиляционный штрек, Романов направил луч фонарика в лаву, попробовал толкнуть еще раз:
— А все-таки вы не правы, Константин Петрович…
— С чего это? — спросил Батурин, кулаками обминая онемевшую поясницу.
— Здесь надо пустить комбайн сейчас — когда начнем эксплуатировать лаву.
Романов светил фонариком в черную пасть лавы, оскалившуюся еловыми стойками крепежа. Лава была горизонтальная, с легким уклоном в сторону откаточного штрека, ровная — без единого геологического нарушения.
— Не первым, так вторым, десятым пароходом, но нам привезут комбайн, если сейчас дадим радиограмму в трест. Управляющего убедить надо, что комбайн здесь пойдет…
Романов знал, на что шел, третий раз затевая разговор о комбайне. Батурин, присев на корточки, вновь расчищал рукавицей возле себя.
— Глинистый сланец, — сказал он. — Хоро-о-ший, правда? И кровля тоже хороша, а?
Согнувшись, упираясь в кровлю не только головой, но и плечами, Романов смотрел сверху. Ждал.
— В этой лаве, Александр Васильевич, можно отказаться не только от взрывонавалки, — говорил Батурин, — а и от бутовых полос, чего ты предлагал сделать в тех, стало быть, старых лавах. Там ни к чему — поздно уж. Здесь… и принудительная посадка сэкономила бы денежку… Ежели б это было на материке… Однако… — Он встал, отряхиваясь. — Придется погодить маленько. Здесь сразу за два гужа тянуть — не управишься. За один тянем всем рудником — пупки развязываются. Первым порядком надо лаву пустить. Тогда уж…
В стеганных на вате куртке, брюках, в брезентовой паре и сапогах, с самоспасателем на боку Батурин казался массивным, тяжелым, на земле стоял прочно. Такого трудно столкнуть. Да ведь и слона нелегко сдвинуть с места, а сдвигают. Даже убивают. Пигмей убивает. Копьем. Романов повернулся, набрав полную грудь воздуху. Батурин, словно невзначай, скользнул лучом надзорки по его лицу, сказал, будто между прочим:
— Составь радиограмму на имя управляющего. Попробуем.
Через час Романов сидел в кабинете начальника рудника, заканчивал писать. Батурин подписался не читая. А через два дня он прочел вслух Романову:
—
Батурин начал бояться всего, что может отвлечь не то чтобы силы, но даже внимание от строительства новой шахты. На лавы старой шахты он рукой махнул — отдал на откуп Романову, — не появлялся в них больше месяца, забыл, как держать лопату навальщика. Нужна была новая шахта. Он и теперь сделал то, что должен был сделать: застраховался радиограммой управляющего, — Романов не будет путаться под ногами.
А потом Романов пошел с Афанасьевым.
— Ма-аы-ужнк устроен так, Александр Васильевич: время от времени он должен делать что-то героическое. Для себя героическое. Мужик обязательно должен носить в себе хоть маленького, но героя.
Перешли через путевой штрек, шли за полночь, после пересмены.
— Н-а-если мужик не может быть героем в шахте, он будет искать своего героического на земле, в море, в небе, но найдет.
— Кончай, — сказал Романов. — У меня голова начинает трещать от твоей болтовни…
Узкой, как мышиная нора, сбойкой вышли в ходок, ведущий к двадцатой лаве.
— Мужик не может жить без героя в душе, Александр Васильевич.
В почву стукнуло, толкнув в ноги, будто кто-то просился из недр в сжимаемое со всех сторон пространство пустого ходка.
— Ма-ам-ужик устроен так, Александр Васильевич…
Послышался глухой звук взрыва. Забои были впереди, сзади, по сторонам, отделенные телом породных пластов. Могильная тьма сдавливала свет покрасневших фонариков…
— Кончай, тебе говорят! — крикнул Романов.
Афанасьев остановился, светил фонариком под ноги Романову; полнощекое, смугловатое лицо парня, измазанное углем и машинным маслом, застыло в недоумении.
— Пошли! — велел Романов; старался идти впереди.
