Романов вошел в «люкс», оживленно поздоровался, пожелал приятного аппетита. Ему тихо ответили. Батурин буркнул что-то под нос, не взглянув. Романов сразу почувствовал что-то неладное, но уже сел за стол против Батурина, — отодвигаться в сторону или уходить было поздно. Сидел, ерзал: негодующее молчание Батурина действовало угнетающе. Романов спросил: что случилось? Батурин повел глазами, посмотрел из-за горы костей на него, ничего не сказал. С хрустом разгрыз хрящеватую головку мосла и занялся проступившими на ней, жирно поблескивающими мозгами. Потом приподнял голову, посмотрел на Романова тяжелым взглядом.
— Я послал управляющему объяснение, — сказал он, работая челюстями. — Насчет совещания, стало быть.
Жилка над глазом пульсировала.
— Какого совещания? — спросил Романов.
— Я упреждал тебя в первый месяц на Груманте, Александр Васильевич: оставь свою дипломатию на Груманте — это не министерство, стало быть, а рудник, — сказал Батурин, удерживая мосол за щекой и не сдерживая негодования. — Ты, однако… дерь-мо. — Не закончил он объяснения — махнул в сторону Романова рукой так, словно прогонял назойливую муху.
— Вы можете прекратить жевать это… самое… на минутку и объяснить, в чем дело? — сказал Романов, тоже не сдерживая себя.
Батурин жевал, и так, что чувствовалось: для него Романов не существует больше… во всяком случае — здесь в столовой.
Пообедав в пол-ложки, Романов ушел, оставив Батурина возле костей. А через пять минут, вгоняя каблуки лыжных ботинок в притоптанный на узкой тропе снег, едва не бегом он уже шел к инженерам, щурясь на ослепительно яркий блеск неба и земли.
Афанасьев торопился на наряд.
— Вовочка… карась-идеалист, — набросился на него Романов с порога, — кто тебе разрешал отдавать тетрадь главному?
Черные раскрылья бровей парня поднялись, глаза округлились.
— Александр Васильевич… за-аз-ачем вы таскали меня по лаве, дали тетрадь?.. О Батурине рассказывали: как он отгораживается от комбайна?..
Романов растерялся: он ждал оправданий и сам собирался задавать вопросы…
— Разве па-аплохо получилось, Александр Васильевич? — спрашивал Афанасьев, натягивая кирзовый сапог на правую ногу.
— Я тебе, балда, рассказывал и показывал затем, чтоб ты мимо меня прыгал головой в воду? Я тебя предупреждал: «Никому ни слова… Я потом скажу, что делать»?
— Ба-аб-росьте, Александр Васильевич, — скривился Афанасьев, улыбаясь. — Ла-ал-учшее средство попасть в рай — это не бояться ада. Так говорили еще в эпоху Возрождения. Дело сделано. Ба-аб-росьте. Зачем это вам? Наше дело правое.
— Дубина!.. Батурин же теперь загрызет…
— Нас целое совещание — па-ап-одавится.
Зазвонил телефон. Афанасьев взял трубку.
— Инженер Афанасьев? — послышалось в телефоне. — Говорит Богодар. Главный инженер… Вы меня слышите?
— Са-ас-тоя, — сказал Афанасьев, подмигнув Романову, сел на койку, покрытую, по-холостяцки, шерстяным одеялом с ярко-зелеными, белыми разводами.
— Инженер Афанасьев. Со всей ответственностью… вы поступили неблагородно. Вы знали о радиограмме управляющего трестом?
Афанасьев посмотрел на Романова: врать или говорить правду?
— Ва-ав-ам влетело от начальника? — спросил он не то в микрофон, не то у Романова.
— Со всей ответственностью… инженер Афанасьев! — закричал Богодар. — Лично вы знали?
— Знал.
— Почему вы сразу не сказали мне?
— Та-атак вы ж сидите дверь в дверь с начальником рудника. Ва-авы «официальный» главный инженер, а не я. Это вы должны были сказать мне, Анатолий Зосимович, а не я вам. И-а-я…
— Инженер Афанасьев! — затрещал голос главного в телефоне. — Со всей ответственностью… чье предложение о применении комбайна?
Афанасьев вновь подмигнул Романову: вот, дескать, машина заработала. Прикрыв микрофон ладонью, тихо спросил:
— Чье?
Романов махнул рукой: Батурин-то знает…
— Иа-ан-женера Романова.
— Вы лично обманщик… инженер… — В телефоне щелкнуло. Богодар бросил трубку, не договорив.
— Ну? — спросил Романов.
— А-а-а… Перемелется — мука будет.
— Балда ты, Вовка, — сказал Романов, голос упал. — Комбайн в этом… или следующем году будет на Груманте, но «я лично»… В общем, вы с Лешкой подгадили…
— На-ан-е сердитесь, Александр Васильевич, — говорил Афанасьев, снимая фуфайку с вешалки. — У нас общее дело, но разные должности. — Говорил, боком выходя на середину комнаты, надевая фуфайку. — И-а-если вы можете повременить с механизацией на окре, я не имею права сидеть, ждать — я механик окра…
— Да! — хлопнул Романов ладонью по столу, встал. — Если б у нас были разные только должности!
Афанасьева точно кольнуло: он вздрогнул и, поворотясь к Романову грудью, застыл с одной рукой в рукаве фуфайки, глаза сделались большими, — казалось, он не верит тому, что перед ним, отделенный столом от него, Романов, что именно Романов сказал то, что сказал.
И опять зазвонил телефон. Романов поднял трубку.
— Эй! На земле! — говорил Гаевой, звонил из шахты. — Что там у вас делается?
— Ну? — сказал Романов.
— Главный с тебя лично тоже снял шкуру для барабана?
— Да.
— Кто это?
— Романов.
— А-а-а… Извините, Александр Васильевич. Я потом…
