В кабинет начальника рудника то и дело входили люди. Голоса шахтеров, видевших Афанасьева и Дудника накануне, не умолкали, часто звонил телефон. В кабинете было накурено так, что казалось: подбрось лист бумаги — он ляжет на голубые слои дыма и останется лежать, как на твердом. В открытую форточку дышал сухой, холодный апрель.
На стене, у письменного стола, висела географическая карта Западного Шпицбергена, рядом с ней — двухкилометровка Айс-фиорда, едва не пополам перерезающего остров; на столе Батурин развернул карту крупного масштаба, изображавшую участок Груманта, окрестности.
Взобравшись коленями на стул, Романов рассматривал карту, курил.
За все утро Батурин ни словом, ни взглядом не напомнил ему о том, что он не выполнил распоряжения: с вечера не разыскал Афанасьева и Дудника. Он или не замечал Романова, или останавливал, когда Романов пытался уйти. Батурин шумел, раздавал приказания, как пощечины: комплектовал поисковые партии — разгонял всех, кто попадался ему под руку или приходил на ум, — организовывал поиски. Шестаков ушел с партией пожарников в район седловины между Зеленой и Линдстремфьеллем — Батурин не придержал его. Гаевой не выходил из шахты две смены кряду, прибежал в шахтерке, не переодевшись, пристроился к партии, которая шла обследовать ущелье Русанова, — Батурин не стал задерживать. Романова не выпускал за пределы поселка, гонял с поручениями. Все утро он был злой, стучал кулаком по столу, двигался резко — стулья и люди отскакивали от него, — говорил громко, короткими хлесткими фразами.
Романов рассматривал карту.
Зазвонил телефон, Батурин поднял трубку: звонил Игорь Шилков. Поисковая партия Шилкова обследовала плато Зеленой вдоль ущелья Русанова. Игорь звонил из «Дома розовых абажуров». Батурин слушал, держа трубку на расстоянии от уха, — Романов слышал, что говорил Шилков. Он смотрел в бинокль с гор — видел человека в фиорде; человек лежит на снегу, в ропаках, возле лунки, не шевелится, с берега его не видать. Человек лежит на расстоянии двух километров от окровских штолен в глубине фиорда.
Романов поднялся со стула, шагнул к выходу. Батурин не остановил его. Переступая порог кабинета, Романов слышал, как он говорил по телефону:
— Погоди маленько, Игорь Петрович. Александра Васильевича дождись на берегу, тогда уж…
Он не кричал, не приказывал, как минутой раньше, — просил…
В поселке было тихо; люди разговаривали шепотом — лишь выхлопы кларков ДЭС нарушали тревожную тишину; выхлопы были похожи на удары набата.
Завихрения снега над Грумантом рассыпались, осели, поземка улеглась, был яркий, солнечный день. С голубого неба уходили последние облака: горы, ледники и фиорд затянул подсиненный тенями снежный полог. Воздух был просушен стерильным морозцем, — с грумантского берега, покрытого тенью скал, видна была черная пирамида терриконика баренцбургской шахты на мысу Хееруде.
Шилков шел размашистым, широким шагом хорошо натренированного лыжника, Романов старался не отставать. На один шаг геолога ему приходилось делать два, ноги и руки наливались тяжестью, не хватало воздуха, — перед глазами маячила лыжня, то исчезающая на насте, то глубоко врезающаяся в свежие наметы идеально белого снега. В голове гудело: бессонная ночь, десятки выкуренных папирос сказывались. Обливаясь потом, Романов жал из последних сил. Неожиданно подпрыгнув, Шилков повернулся в воздухе, стал как вкопанный, упираясь срезами лыж в свежий перемет снега; ружье перекосилось на спине. Романов налетел на геолога.
Они остановились возле ропаков. До бурана, угнавшего припай в глубину фиорда, они были у берега. Буран поломал припай, приливные и отливные течения перетасовали льдины, ропаки оказались далеко от берега.
На пушистом намете, рядом с Шилковым, в ропаках были следы, следы и следы. Снег возле ропаков, в ропаках был вытоптан. Следы вели к открытой воде, простирающейся на десятки километров в сторону противоположного берега. В ропаках они расходились в стороны, возвращались. Между ропаками и водой тянулась полоса ровного льда. На нем были лунки; возле одной лежал белек.
Шилков остановился. У края ропаков, против лунки с бельком, на льдинке, подымавшейся топчанчиком, лежал Дудник. Из-за голенища кирзового сапога выглядывала алюминиевая рукоятка охотничьего ножа. Стеганка на плечах, на спине была припорошена снегом. Ушанка на лбу прикрыта носовым платком, тоже припорошена. Лицо до глаз окутано бинтами. В руках, подложенных под грудь, пожарник держал конец широкого бинта, убегающего через ропак, по снегу и под снегом, к лунке.
— Что ты тут делаешь? — спросил Шилков.
— А вы присядьте трошки, если пришли, и не разговаривайте, — сказал Дудник застывшим, хрипловатым голосом. — Нерпу хочу словить, а вы… Она выглядывала только шо.
— Придурок, — сказал Шилкоз. — Его всем рудником ищут — с ног сбились, а он…
Романов подошел к пожарнику, вырвал из рук бинт, дернул:
— Вставай сейчас же — пойдем домой. Где Афанасьев?
