— Если не придерживать, Александр Васильевич, за час доберутся до порта! — ответил ездовой в горбатом полушубке, свежевыбритый, подбрасывая Орлику сена. — Можно домой?!
Гаевой шагнул в сторону.
— Леша! Дай мне несколько человек?
Гаевой медленно повернулся, загребая сапогами снег.
— Мне на десяток минут, Леша, — поторопился объяснить Романов.
Расчет был прост: на одни сани погрузить металлолом — нагрузить значительно больше по весу, нежели любая из «крупногабариток» на берегу, — упряжку с металлоломом пустить впереди. Если сани с балластом провалятся, вторая упряжка возвратится на берег…
Через десять минут упряжка стояла на берегу — на санях лежали старая врубовка до десятка искореженных, разъедаемых коррозией рештаков. Ласка стояла в ропаках — метрах в двадцати от саней; ездовой кончал наращивать постромки за счет канатов. К упряжке, оставив работу, сбежались все, кто был на берегу. Гаевой молчал, насупившись, наблюдая. К саням с боков Романов велел привязать еще два каната, метров по тридцать; за концы канатов взялись по три человека, — они будут помогать Ласке на льду.
— Как ты думаешь, Леша, — спросил Романов, кивнув на врубовку, рештаки, — не легче катушки бронированного кабеля?
Гаевой отрицательно покачал головой.
— У кого есть нож?! — крикнул Романов. — Перочинный, десертный — чтоб острый!
Два человека с ножами стали между Лаской и санями, взявшись за веревочные постромки.
— Понимаешь, Леша? — объяснил Романов, сбив к затылку берет; на носу, на подбородке проступила испарина. — Если сани провалятся, они обрежут постромки, кивнул он на шахтеров с ножами, — и черт с ними, с этими «специалками» и металлоломом. Ну?..
Гаевой молчал.
А через десяток минут на берегу стояла вторая упряжка с Орликом; на санях лежала катушка бронированного кабеля. Романов то и дело оглядывался, задирая голову: нет ли Батурина вверху, на площадке?.. По лестнице скатился Жора Березин; нагнул голову, словно Драчливый бычок, пошел на Гаевого.
— Ну? — спросил Гаевой. — Что он?
— Послал меня, — остановился Жора, смущенно переминаясь с ноги на ногу, не поднимая головы. — Продержал круглых двадцать минут в приемной и послал… куда еще никого не посылал, — сказал, размахнулся и швырнул кнутовище на сани с металлическим хламом. — Пошел он!.. — выкрикнул в полный голос и застыл; спросил, кивнув на упряжки: — Как эта игра у вас называется?
— Поехали! — скомандовал Романов. — Только не останавливаться. Слышали все?! Не останавливаться что ни случится!.. — И побежал в голову упряжки, взял Ласку под уздцы, прогнав вперед ездового.
Постромки натянулись.
— Давай! — крикнул Романов.
Ласка присела, почувствовав тяжесть, рванула с места, загребая ледяное крошево острыми подковами, — сани взвизгнули, сдвинулись с места. Старой полярнице помогали шахтеры: впереди — натягивая боковые канаты; сзади — наваливаясь на сани. Сани, скользнув, съехали с берегового снега на лед, просевший под ними у кромки, — упряжка пошла быстрее.
Шахтеры, толкавшие сани, разбежались, вернулись на берег. Упряжка двигалась по узкому коридору между нагромождениями ропаков, набирая скорость. Романов понукал Ласку, оглядывался; текло по спине. Сани шли. На берегу стоял Гаевой, утопив руки в карманах, смотрел; глаза блестели против солнца зеленоватыми льдинками, под белой кожей перекатывались раздвоенные желваки. Упряжка двигалась между ропаками, удаляясь от берега. Шахтеры, тянувшие за боковые канаты, разбежались в стороны — канаты разошлись, натянулись, как усы, стрелками. Между Лайкой и санями остались лишь два человека; шли, придерживаясь за туго натянутые постромки, — в свободных руках блестели лезвия перочинных ножей. Упряжка вышла на ровный лед.
— Только не останавливайся, Леша! — закричал Романов, подпрыгивая на ходу, оглядываясь, похлопывая Ласку по шее голой горячей ладонью; дрожь шла откуда-то изнутри — колотила все тело; дрожал и голос. — Давай, Леша! Давай! — кричал Романов. — Если что, делай разворот на ходу — по кругу и назад! Не останавливайся только! Дава-а-ай!..
Упряжка Романова огибала возвышающийся над ропаками причал. Впереди бежал ездовой, прощупывал валенками дорогу.
— Дава-а-ай!.. — кричал Романов. — Ле-о-ошка! Дава-а-ай!..
Гаевой сорвался с места: побежал ко второй упряжке, отстранил от Орлика Жору Березина, взял жеребца под уздцы.
Снег искрился, горел на фиорде, на укосах берега, высоко поднявшего постройки шахтерского поселения, — белое пламя стелилось по крышам домов. Ни ветерка, ни облачка. Тишина. Лишь редкие окрики Романова и Гаевого тревожили белую пустоту просторов, полыхающих под холодным, ослепительным солнцем.
Под ногами людей, под копытами Ласки и Орлика, отделенная прослойкой льда, подстерегающе жила черная пучина холодного моря.
