Гренландский накат не приходил сразу высокими, мощными валами. Впереди него бегут волны, не отличающиеся от обычных, какие плещутся вечно у морских берегов. Но они быстро раскачиваются, поднимаются; не часы — минуты нагнетают их неторопливой, пружинистой силой, — волны растут, делаются сокрушительными.
Когда Романов, обогнав Батурина, миновав первую упряжку, подбегал к Гаевому, размашистые, высокие валы, стремительно накатываясь, обрушились на кромку припая неподалеку, надломили с грохотом и треском, нырнули под припай — лед затрещал. Трещины впились стрелами, побежали к берегу, распарывая припай на ледяные поля. Упряжку подбросило, опустило.
— Ты с ума сошел! — закричал Романов, набегая на Гаевого. — Что ты делаешь?!
Гаевой улыбался, сунул в руки Романова желтоватый листок радиограммного бланка:
Романов успел лишь почувствовать, как горло сдавило спазмой, — упряжку вновь подняло. Орлик заржал испуганно — взвился на дыбы так, словно хотел оторваться от ненадежной опоры; Гаевой не выпускал узды, старался дотянуться до нее свободной рукой. Романов поймал поводья, рванул вниз. Жеребец еще не коснулся льда копытами, Романов треснул его кулаком по храпу, перехватил руками и сжал узду под самой челюстью так, что удила впились, раздирая рот, — жеребец словно бы оскалился, попытался вырваться. Романов дернул вниз еще раз; жеребец заржал жалобно, уронив голову, выгнув шею, пугливо пробуя копытами лед. Романов толкнул его, отстранив Гаевого, — Орлик заработал ногами лихорадочно быстро, загребая снег, врезаясь острыми подковами в лед.
С этой минуты все, что потом было, для Романова было словно бы сон. И страшный, и радостный… когда все, что происходит, и больно и угрожает, — но то, что уже есть — уже есть! — и его не отнять ни угрозой, ни смертью — оно уже есть! будет!! — и будет, что бы ни случилось теперь, что бы потом ни было. Будет!
— Лешка! — крикнул Романов. — Бегом! — Кричал, сжимая узду, толкая жеребца под челюсть. — Бего-о-ом!.. — Махал шахтерам, тянувшим за боковые канаты.
О возвращении к причалу нечего было и думать: позади упряжки уже виднелись разводья, по ним бежали, лоснясь под солнцем, волны. Шахтеры тянули, оскальзываясь, падая на колени, подхватываясь, не переставая тянуть… Дорогу первой упряжке перечеркнула черной лентой полынья. Возле Ласки задержались Батурин и Шестаков…
Орлик дернул головой вверх. Романов рванул вниз, сжимая узду… Валы, накатываясь на кромку припая, грызли ее с грохотом, треском… Орлик сопел шумно, всхрапывая, старался дотянуться губой до губы, работал мощными ногами испуганно-быстро.
А потом прибежали Батурин и Шестаков. Первая упряжка была уж за черной полыньей, полынья расширялась, сужалась — делалась все шире и шире. Пыхтя, отдуваясь, Шестаков пробежал мимо Романова; Батурин налетел… Романов достал желтоватый бланк, измятый… сунул Батурину…
Потом Батурин кричал, кивая головой в сторону первой упряжки:
— Живо туда, живо!..
Романов видел: возле Ласки теперь было менее опасно, чем возле Орлика… Батурин вырвал поводья. Орлик почувствовал ослабление — дернул головой, Батурин сжал узду: жеребец припал на передние ноги, уронив голову, рванулся вперед.
— Веди Ласку бегом, Саня! — кричал Батурин, кивая не только головой, а и плечами в сторону первой упряжки. — Живо, Санька!..
Романов остановился на полушаге, словно Батурин треснул его кулаком по голове…
— Живо, говорю! — кричал Батурин властно. — Живо туда — рви! Не останавливайся, стало быть, до самого берега. Рви, сынок!.. Живо!
Романов шаркнул ладонью под носом…
— Кому говорю?! — рявкнул Батурин. — Ну?! Романов побежал; перескочил через полынью, — догонял упряжку… шаркал то и дело ладонью под носом…
