Переступив порог, Батурин садился на стул у двери или стоял на пороге, плечом подпирал дверной косяк, — дальше порога не шел, мешая полярникам входить в зал, выходить. Слушал тихо, курил лишь в фойе. Слушая, смотрел на Новинскую так, словно хотел о чем-то просить. Новинская подумала, заметив его впервые… такого: «Извиниться хочет за то, что позволил в больнице?..» Ждала. Потом вспомнила палубу парохода и его взгляд, поняла: «Нет… такие способны пойти лишь с топором на медведя, убить, шкуру содрать и бросить к ногам женщины в знак искупления вины перед ней и не способны сказать «извините».
По признакам неуловимым, непонятным Новинская научилась угадывать появление Батурина в зале для репетиций. Лишь научилась, и взгляд Батурина, каким он смотрел на нее от двери, показался не таким уж просительным. Казалось: вот-вот забудется на мгновение, Батурин подойдет из-за спины незаметно, возьмет ее за плечи, скажет, не обращая внимания на то, что все в зале услышат: «Сыграй-ка, подружка, чего-нибудь… эда-кое… сама знаешь». Оглядывалась поминутно — путалась в нотах, сбивалась. Хотелось оборвать фразу, не доиграв, ударить кулачком по клавишам, встать, подойти к Батурину и крикнуть в лицо: «Чего тебе надобно, стар-че? Что я должна сделать, чтоб ты оставил меня? Но о такой проделке тотчас же узнал бы Романов… Путалась… Никогда не играла, когда Батурин был рядом, «Каприччио». Даже тогда, когда знала, что Романова нет ни в спортзале, ни в клубе.
Как-то уж после полярки, когда солнце впервые задержалось на грумантском небе и на ночь — пришел полный день, — Новинская посмотрела на Батурина с вызовом: взглядом спросила о том, чего не могла прокричать. Он отвернулся нехотя, смотрел в окна, открывающие просторы фиорда, гор, ледников, облитых ослепительным светом, — смотрел как ни в чем не бывало, но чувствовал ее взгляд и понимал то, о чем кричали ее глаза. Наблюдая за ним, Новинская вдруг увидела то, чего не замечала прежде, когда путалась в нотах. Вспомнила: когда она играла «жалобную музыку», глаза Батурина добрели, делались влажными; слушая, он мечтательно замирал. Проверила.
Полонез Огинского «Прощание с родиной» вызывал у Батурина слезы. Когда Новинская начинала «Прощание», Батурин опускал голову, выходил из зала для репетиций в фойе, останавливался возле урны с окурками, против открытой двери, курил, прикуривая папиросу от папиросы, дым вокруг него стоял облаком. Лишь Новинская обрывала последний аккорд, Батурин некоторое время топтался у урны, уходил и из клуба, тихо, незаметно, будто его и не было в клубе.
Всю весну, начало лета Новинская играла «Прощание с родиной» — каждый раз, лишь в зале для репетиций появлялся Батурин. Для Романова реже играла «Каприччио» — чаще для Батурина полонез.
А когда морские отливы унесли из фиорда последние льдинки, освободились от снега вершины высоких гор, шахтеры-рабочие, заступая в вечернюю смену или ночную, стали просить Новинскую: если она будет играть на рояле, пусть сыграет для них полонез; итээровцы, уходя в шахту, умоляли ее не играть «Прощания с родиной». Новинская узнала: каждый раз после «Прощания» Батурин уходил в шахту, забирался в лаву, отбирал лопату у кого-нибудь из навальщиков и грузил. Работал ожесточенно. Грузил до тех пор, пока не делался мокрым. Потом обегал под землей все участки — «организовывал». Все бригады, в которых он успевал побывать, выполняли успешно задания по добыче угля и проходке. На второй день расхваливал рабочих, с которыми был, делал разнос итээровцам, попадавшимся ему на глаза. Новинская не поверила. И не могла отказать себе в удовольствии проверить: правда ли то, о чем говорят?
Когда Батурин вновь появился в зале для репетиций, она не сразу принялась за «Прощание» — играла все, что приходило в голову, долго… и не оглядывалась. Сама себе удивилась: почему? — но не боялась больше Батурина. И внутренняя скованность, которая приходила каждый раз вместе с Батуриным, оставила ее наконец, — рояль под руками сделался отзывчивей и звучнее — заговорил. Давно она не играла так и для Романова. Увлеклась. Лишь поздно вечером словно бы нехотя нащупала уставшими пальцами полонез. Но и теперь не посмотрела в ту сторону, где обычно сидел или стоял Батурин, подпирая плечом дверной косяк. Знала: он теперь тихо выходит из зала — о становится у урны с окурками… вокруг него будет облаком дым. Последнюю фразу «Прощания» Новинская едва указала — рояль словно бы всхлипнул… угас. И она в это мгновение вспомнила далекую, милую родину… Анютку и Юрку, почувствовала в сердце тоску…
