Ведь кабы не с Сильвестром Казанским, а с другим каким священнослужителем Волынский схлестнулся, сколь бы тяжелее было Артемия Петровича спасать. Но Сильвестр в делах Игнатия Коломенского запутан. Игнатий – признанный преступник государственный, сослан, уличен в заговоре против императрицы, следовательно, и архиерей казанский с ним заодно. А посему труда большого не составило Анне невиновность Волынского доказать, списать все на злой наговор. Остальные прегрешения, что в доносе значились (поборы с казанских жителей, притеснения), Артемий Петрович хитро обошел – как есть повинился самолично в двух с половиной тысячной взятке с ясачных иноверцев, в ноги к царице упал. Чистосердечное признание Анне по душе пришлось – простила, да еще и среди генералов Украинского корпуса оставила. Конечно, императрицу заранее подготовили – Салтыков, генерал-губернатор московский, за племянника расстарался, да князь Черкасский словцо замолвил. Князю Артемий Петрович накануне влестил – поднес двух жеребцов персидских. На что, говорят, когда тот брал, еще посмеяться изволил: «Хоть и мелки, только не стары, где-то да сгодятся». А кони, сказывали, царские – тут Волынский толк знает. Словом, простили все. А ведь что творил, сукин сын, на своем губернаторстве! Преосвященный достал доношение казанского архиерея и, проглядывая, только головой качал: «…землю отнял архиерейскому дому принадлежащую, и материал для построек церковных себе взял для своего домашнего строительства; в архиерейском саду и огороде травил собаками волков и зайцев; молодые деревья велел выкопать и перенести в свой загородный двор; рощу около архиерейского монастыря приказал под корень ссечь и ссек; диакона и двоих церковников, тому перечащих, до полусмерти велел прутьями отстегать, архиерейского домового иконописца и авдитора духовной школы батожьем его человек Василий Кубанец нещадно бил, по его генерал-губернаторскому изволению; а за секретарем духовного приказа сам гонялся с обнаженною шпагою, и едва тот ушел; а раз, увидав во время крестного хода на одном диаконе стихарь персидской золотой парчи, велел его себе принести и, распоров, парчу себе оставил, а оплечье диакону взад вернул; секретаря же Богданова пытал о деле архиерейском, бил и за волосы драл сам, а потом велел бить палками и топтунами солдатам и оставил едва жива, а после канцеляриста Плетневскаго в застенке тремя стрясками смертно пытал, спрашивая, что в Москву на него доносят, и у того Плетневскаго выломаны бревном ноги и руки…»
И, несмотря на все это, донос Сильвестров надлежит закрыть, а самого священнослужителя упрятать подальше, ибо точно доказано, что с осужденным Игнатием Коломенским заодно стоял. Но только, упрятав, учредить строгий надзор, вдруг понадобится в столицу вызвать: он да жалоба его – хорошая на Волынского управа. Феофан привык бумаги беречь – знал силу слова запечатленного.
Разная она бывает. Вот, к примеру, умер человек, а мысли его паскудные живут. В прошедшем двадцать восьмом году сподобились издать книгу «Камень веры» Стефана Яворского, главного Феофанова недруга. Как и говорил, писал Стефан красиво, знал тоже силу слова – не зря же имя покойного знаменем теперь у его противников.
Прокопович поднялся, подошел к полке и, сняв с нее огромную книжищу, перенес на стол. Читать ее на руках было невозможно.
– И, правда, камень, – пробурчал под нос и, найдя наконец отрывок, до обличения протестантов касаемый, зачел вслух, наслаждаясь звучанием гневной Стефановой проповеди:
– «Приходят к нам в овчиих кожах, а внутри волки хищные, отворяющие под видом благочестия дворы всем порокам. Ибо что проистекает из этого нечестивого учения? Убивай, кради, любодействуй, делай что угодно, будь равен самому сатане по злобе, но только веруй во Христа, и одна вера спасет тебя. Так учат эти хищные волки».
Красиво, сильно. Если с амвона прочесть – народ поверит, вот что опасно-то. Правда, народ всему верит….
Сам Стефан волкохищным взором своим рыскал везде, отыскивая крамолу, ратовал за сохранение духа старины. Но уж коли на то пошло, патриарх Константинопольский его же уличал в несоблюдении обрядности, а не кого другого. Не в поведении дело, а в вере, в поступках благих: и на благо Отчизны, и на благо веры людской. Стефану бы полную власть патриаршескую – вмиг окатоличил бы Русь, да и Церковь всю к рукам прибрал, а там и на государя замахнулся бы – второй Никон бы и был!
